В этих древних песнях Корум слышал отзвуки своей собственной судьбы, как ему объяснил ее Джери-а-Конел — принц был обречен вечно возрождаться, порой зрелым человеком, в роли воина, чтобы принимать участие в великих битвах смертных, будь то мабдены, вадхаги или какая-то другая раса; он был обречен бороться за свободу смертных, угнетенную богами (хотя многие считали, что богов создают сами смертные). В этих песнях он видел отблески снов, что порой приходили к нему, в них он был всей вселенной и вселенная была им, он вмещал в себя весь мир, и все в этом мире было одинаково достойно — живое и неживое, все имело для него равную ценность. Камни, деревья, кони или люди — все были равны. Таковы были и мистические верования многих подданных короля Маннаха. Пришельцы из мира Корума могли считать это примитивным поклонением природе, но Корум знал, что в этом кроется нечто гораздо большее. Многие из фермеров на землях Таха-на-Кремм Кройх, которые вежливо кланялись камню и, бормоча, извинялись перед ним, когда хотели переместить его с одного места на другое, относились к своей земле, своим быкам и плугу с той же вежливостью, с которой разговаривали с отцом, женой или друзьями.
В результате жизнь Таха-на-Кремм Кройх текла со спокойным вежливым достоинством, что отнюдь не лишало их жизнелюбия и чувства юмора, а при случае они могли и гневаться. Поэтому Корум и испытывал гордость от того, что вступил в бой с фой миоре, ибо те угрожали не только жизни. Фой миоре угрожали спокойному достоинству этого народа.
Терпимо относясь к своим страхам, своим тщеславным помыслам, к своим глупостям, Таха-на-Кремм Кройх столь же терпимо относились к таким же качествам и у других. И Корум воспринимал как иронию судьбы то, что его собственную расу, вадхагов (теперь их называли сиды), что в конце концов обрела такие же воззрения, разбили предки этого народа. Принц пытался понять: не будет ли обречен и уязвим тот народ, который достиг столь благородного образа жизни, перед другим, который его еще не обрел. Нет ли в этом какой-либо закономерности? В таком случае это была бы ирония космической соразмерности. Корум пытался освободиться от подобных размышлений, потому что после встречи с Повелителями Мечей, во время которой и открылось его предназначение, мысли о космических соразмерностях чрезвычайно утомляли его.
Прибыл с визитом король Фиахад, для него плавание с запада было сопряжено с немалым риском. Его посол прискакал на взмыленной лошади и рывком остановил ее на краю широкого рва с водой, опоясывавшего стены Кер Махлода. Посол был облачен в свободную бледно-зеленую безрукавку, серебряный нагрудник и железные рукавицы, серебряный шлем и плащ из четырех цветных полос — желтой, синей, белой и алой. Переводя дыхание, он крикнул о своем прибытии стражнику башни над воротами. Корум, с другой стороны спустившийся со стены к башне, увидел его и удивился, потому что никогда раньше ему не доводилось встречать одеяние такого рода.
— Я человек короля Фиахада! — крикнул посланник. — Прибыл объявить, что на ваш берег высадился наш король! — он показал на запад. — Там пристали наши корабли. Король Фиахад просит гостеприимства у своего брата, короля Маннаха!
— Подожди! — крикнул стражник. — Сообщим королю Маннаху!
— Тогда прошу тебя, поторопись, ибо мы ищем укрытия за вашими стенами. В последнее время мы слышали много рассказов об опасностях, которые подстерегают путешественников на вашей земле.
Пока Корум с вежливым любопытством разглядывал посла с башни, появился король Маннах.
Он удивился в силу других причин.
— Фиахад? Что привело его в Кер Махлод? — пробормотал он, обращаясь к послу. — Король Фиахад знает, что в нашем городе он всегда может рассчитывать на гостеприимство. Но почему вы пустились в путь с земли Таха-на-Мананнана? На вас напали?
Посол все еще был не в силах перевести дыхание и лишь помотал головой.
— Нет, сир. Мой хозяин всегда хотел посоветоваться с вами, но лишь недавно мы узнали, что Кер Махлод свободен от морозов фой миоре. Тогда мы спешно подняли паруса и прибыли без обычных формальностей. Король Фиахад хочет, чтобы вы извинили его.
