Девочка выступила вперед, снимая с шеи флакон с драгоценной жидкостью. Чтобы исцелить раны Рипичипа, достаточно было одной капли на каждую, но ран оказалось так много, что прошло немало времени (все, кто стоял поблизости, затаили дыхание), прежде чем исцеленный мыш спрыгнул с носилок. Одна лапа сразу потянулась к рукояти меча, другой Рипичип подкрутил усики.
— Здрав будь, Эслан! — воскликнул он, отвесив поклон. — Для меня великая честь… — И вдруг умолк.
Все объяснялось очень просто — кланяясь, Рипичип обнаружил, что у него нет хвоста: то ли Люси забыла капнуть из флакончика, то ли целебное снадобье лишь исцеляло раны, а выращивать новые хвосты взамен отрубленных не могло. Мыш оглянулся через плечо, никакого хвоста, естественно, не увидел, запрокинул голову и изогнулся, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Разумеется, у него ничего не вышло. Он трижды обернулся, пытаясь сообразить, что к чему, и наконец постиг ужасную истину.
— Увы мне! — воскликнул он. — Какой позор! Повелитель, прости, что я посмел появиться пред тобою в столь неподобающем виде.
— Твой вид вполне подобающий, — ответил Эслан.
— Какой позор! — горько повторил Рипичип. — Быть может, еще не поздно… Ваше величество? — Он поклонился Люси и умоляюще поглядел на девочку.
— Зачем тебе хвост? — добродушно полюбопытствовал Эслан.
— Повелитель, — отвечал Рипичип, — его отсутствие не помешает мне отдать жизнь за моего короля. Но для мыши хвост — и честь, и слава.
— Сдается мне, мой маленький друг, — молвил Эслан, — что ты чрезмерно печешься о своей чести.
— О верховнейший из королей, — вскричал Рипичип, — позволь напомнить тебе, что нас, мышей, сотворили чудовищно малыми; и если мы бросим заботиться о своей чести и своем достоинстве, кто-нибудь, повыше ростом, да умом обиженный, наверняка примется потешаться на наш счет. Вот почему я прилагаю столько усилий, чтобы вразумить неразумных, вот почему внушаю всем и каждому, что в моем присутствии не след рассуждать о мышеловках, о сыре или о свечках — ежели, конечно, кто-то не хочет скрестить со мной меч. И я не отступлю ни перед кем, будь то хоть самый длинный глупец в Нарнии! — Рипичип смерил яростным взглядом великана, но тот, верный своей привычке думать неспешно, не успел еще разобрать, о чем толкуют у него под ногами, так что мышиный взгляд пропал втуне.
— Могу я спросить, почему и остальные мыши обнажили клинки? — справился Эслан.
— Позволь ответить, повелитель, — пискнул второй по старшинству мыш, которого звали Пипчичик. — Мы готовы отрубить себе хвосты, чтобы походить на нашего вожака. Не пристало нам хранить честь, коя отныне недоступна нашему вожаку.
Эслан негромко рыкнул.
— Ваша взяла! Отважные сердца! Не ради твоей чести, Рипичип, но ради той любви, что объединяет тебя и твоих подданных, ради той доброты, которую твои подданные выказали ко мне в давние времена, когда перегрызли веревки, коими меня привязали к Каменному Столу (и именно с той поры, напоминаю, ты стал говорящей мышью), — ради этого я верну тебе твой хвост.
Прежде чем Эслан закончил говорить, у мыша вырос новый хвост. Затем, по велению Эслана, Питер посвятил Каспиана в кавалеры ордена Великого Льва, а Каспиан, в свою очередь, посвятил в рыцари Землероя, Трампкина и Рипичипа, а доктора Корнелиуса назначил лорд-канцлером; Пузатым же медведям он даровал наследственное право быть секундантами на рыцарских турнирах. Этим решениям хлопали.
Тельмаринских солдат под конвоем — но без тычков и оплеух — перевели через реку и посадили под замок, не забыв накормить мясом и напоить пивом. У реки возникла небольшая заварушка: тельмаринцы отказывались идти вброд, потому что им ненавистна была проточная вода — не меньше, чем леса и животные. Однако бунт успешно подавили в самом зародыше; а когда с этим разобрались, началась куда более приятная часть дня.
Люси, удобно пристроившись рядом с Эсланом, наблюдала за деревьями и недоумевала: что же они такое затевают? Сперва ей почудилось, будто деревья просто танцуют: они медленно кружились двумя хороводами, причем один двигался слева направо, а другой справа налево. Потом она заметила, что деревья кидают что-то на землю: будто бы вырывают у себя из волос длинные локоны — или отламывают кончики пальцев (это же больно! и откуда у них столько пальцев?). Что бы они ни бросали, это «что-то», достигая земли, превращалось в хворост. Трое или четверо рыжих гномов собирали хворост в кучу, а когда собрали — застучали кресалами и подожгли ее. Ветки затрещали, ярко вспыхнуло пламя. Это был чудесный костер, очень похожий на тот, какие разводят в лесу накануне летнего солнцеворота. И все расселись у костра широким кругом.
