На него были устремлены все взгляды. Сквозь проем виднелись деревья и кусты под синим нарнианским небом. Тельмаринец занес ногу, переступил незримый порог — и исчез.
С дальнего конца поляны донеслись крики:
— И где он? Что с ним стало? Хочет нас убить, честное слово! Мы не пойдем!
Когда же они немного успокоились, кто-то сказал:
— Мы не видим другого мира. Если вы хотите, чтобы мы в него поверили, пускай один из вас пройдет сквозь проем. Или вы нарочно держитесь подальше?
Тут же вперед шагнул Рипичип.
— Повелитель, — сказал он с поклоном, — позвольте мне пойти. Мои мыши и я — мы пройдем сквозь этот проем по первому твоему слову.
— Нет, мой маленький друг, — ответил Эслан и погладил мыша по головке. — В том мире с тобой будут обращаться неподобающим образом. Тебя станут показывать на ярмарках как небывалую диковинку. Твое место здесь.
— Идем, — буркнул Питер, поворачиваясь к Эдмунду и Люси. — Нам пора.
— Ты о чем? — не понял Эдмунд. — Куда пора?
— Туда, — откликнулась Сьюзен и указала на лес. — Ты переодеваться собираешься?
— Зачем? — удивилась Люси.
— Затем, что мы возвращаемся, — объяснила Сьюзен, — И представляете, как на нас будут глазеть дома, если мы заявимся в этом.
— Но наша одежда в замке Каспиана, — напомнил Эдмунд.
— Вовсе нет, — Питер ткнул пальцем вперед. — Видишь узелки? Это она и есть.
— Так вот о чем Эслан говорил сегодня утром с тобой и со Сьюзен! — догадалась Люси.
— Угу. Об этом и о многом другом, — Питер сделался вдруг задумчив. — Всего я вам рассказать не могу. Эти слова предназначались только нам, мне и Сьюзен, потому что мы в 11арнию никогда больше не вернемся.
— Никогда? — переспросили хором Эдмунд и Люси.
— Никогда, — повторил Питер. — Вы двое вернетесь наверняка. По крайней мере, так я понял с его слов. А мы со Сью уже слишком взрослые.
— Питер, мне так жаль, — проговорила Люси. — Так обидно!..
— Переживем, — с деланным равнодушием отмахнулся Питер. — Просто все немножко иначе воспринимается… Подрастете — поймете. Ну, переодеваемся.
Было странно — и не слишком приятно — снимать королевские одежды и надевать школьную форму, а паче того — выходить в ней к тем, кого ты уже привык считать своими подданными… Кто-то из тельмаринцев захихикал. Но нарнианцы, все как один, поднялись, приветствуя верховного короля Питера, Сьюзен — хозяйку Рога, бесстрашного Эдмунда и кроткую Люси. Прощаться с друзьями было тяжело (Люси даже всплакнула) — Пузатые медведи обняли всех по очереди и потерлись носами, Трампкин пожал каждому руку, Землерой поцеловал, щекоча усами. Разумеется, Каспиан попытался вернуть Сьюзен Рог; разумеется, она отказалась и заявила, что отныне Рог принадлежит ему. А потом наступил самый тяжкий, самый невероятный миг — миг прощания с Эсланом.
Выстроились в колонну — Питер впереди, руки Сьюзен на его плечах, руки Эдмунда на плечах Сьюзен, руки Люси на плечах Эдмунда, руки первого из тельмаринцев на плечах Люси, и так далее. Питер сделал шаг… Что было дальше, описать трудновато, ибо ребятам почудилось, будто они одновременно видят сразу три места: и свод пещеры, за которым над необитаемым островом в Тихом океане знойно голубело небо; и лужайки в Нарнии, лица гномов и морды животных, пронзительный взор Эслана и белые пятна на мордочке Землероя; и серую поверхность платформы на сельской станции, и скамейку с ранцами, — и это третье видение становилось все отчетливее, а два других быстро таяли. Ребята очутились на скамейке, и ощущение было такое, словно они с нее и не вставали. Было грустно — и в то же время радостно: всегда приятно оказаться дома, в своем собственном мире.
— Отдохнули на славу, — сказал Питер.
— Вот зараза! — проворчал Эдмунд. — Я свой фонарик в Нарнии забыл!
Жил-был мальчик по имени Юстейс Кларенс, по фамилии Скрабб и по прозвищу Бяка. По правде сказать, прозвище было вполне заслуженным. Отец с матерью звали его Юстейсом Кларенсом, учителя в школе — Скрабб, а как обращались к нему друзья, сказать невозможно, но той простой причине, что друзей у него не было. Своих родителей он называл не папой и мамой, как все дети, а Гарольдом и Альбертой, и они против этого ни чуточки не возражали, потому что считали себя очень современными: мяса в рот не брали, не курили, не прикасались к спиртному и нижнее белье носили особенное, которое называли «гигиеническим». Мебели у них в доме было всего ничего, постельного белья ненамного больше, а окна не закрывались даже в лютые холода.
Юстейс Кларенс любил животных, особенно жуков, правда, только засушенных и пришпиленных булавками к картонкам. Нравились ему и книжки, но не все подряд, а познавательные, — с картинками, изображающими всяческие сооружения и устройства, вроде зерновых элеваторов, а также упитанных иностранных школьников, корпящих над своими иностранными учебниками.
