«3 сентября. Наконец-то эта дурацкая буря завершилась, и я могу писать. Она продолжалась ровно тринадцать дней: правда, многие здесь утверждают, будто двенадцать, но я знаю лучше, потому что вел точный учет. Огромное удовольствие путешествовать на одном корабле с людьми, которые и считать-то толком не выучились. Буря была ужасная, корабль все время швыряло туда-сюда, и я ходил мокрый и голодный, потому что никому и в голову не пришло позаботиться о приличной кормежке. Само собой, у них и в помине не было ни рации, ни ракетницы, чтобы подать сигнал бедствия. Это ли не лишнее доказательство моей правоты: я ведь с самого начала твердил, что нормальные люди ни за что не выйдут в море на таком трухлявом корыте. Правда, то нормальные люди, а мне приходится иметь дело с какими-то извергами в человеческом обличье. Эдмунд и Каспиан — неотесанные грубияны. В ночь, когда рухнула мачта (от нее остался обломок вроде пенька), мне было очень плохо, но эти невежи выгнали меня на палубу и заставили работать, будто я раб. Люси сунула мне весло и при этом распространялась насчет того, что их драгоценный Рипичип тоже рад бы грести, да только ростом не вышел. Как работать, так ростом мал, а как выставляться — это пожалуйста. Неужели они ничего не замечают? Даже Люси, хоть еще и малявка, могла быть поумнее.
Ну а сегодня, едва буря утихла и проглянуло солнце, все выбрались на палубу и принялись толковать о том, что. делать дальше. Выяснилось, что еды (которую и едой-то назвать стыдно) осталось на шестнадцать дней. Всех кур смыло за борт, а хоть бы и не смыло — яиц после такой встряски от них все равно не дождаться. Но гораздо хуже дело обстоит с водой. Две бочки во время шторма треснули («сделано в Нарнии», чему уж тут удивляться), и вода вытекла. Оставшейся, если выдавать по полпинты в день на человека, хватит не больше чем на две недели. Правда, на борту достаточно вина и рома, но о том, что крепкие напитки только усиливают жажду, кажется, догадываются даже эти остолопы.
Конечно, разумнее всего было бы вернуться к Одиноким островам, но до того места, где мы находимся сейчас, нас несло восемнадцать дней, причем тринадцать из них бушевал свирепый ураган. Возвращаться, даже при попутном ветре, пришлось бы дольше, но попутным ветром и не пахнет. Как, впрочем, и никаким другим. Каспиан глубокомысленно заявил, что при нехватке воды его матросы много не нагребут. Я напомнил ему о данных науки, в соответствии с которыми у напряженно работающего человека усиливается потоотделение, что охлаждает организм и уменьшает его потребность во влаге, но Каспиан предпочел сделать вид, будто не обратил на мои слона внимания. Оно и понятно, сказать-то нечего. Под конец все сошлись на необходимости плыть дальше на восток, в надежде наткнуться на какую-нибудь землю. Я счел себя обязанным напомнить, что, во-первых, никому не ведомо, есть ли там вообще земля, а во-вторых, беспочвенные надежды чаще всего приводят к горьким разочарованиям. В ответ они не нашли ничего лучшего, как нагло поинтересоваться, что я могу предложить взамен. Но прогадали — я, со свойственным мне холодным спокойствием, пояснил, что, будучи похищенным и насильно, без моего согласия, вовлеченным в это идиотское плавание, вовсе не считаю себя обязанным заботиться об успехе авантюры.
4 сентября. Море по-прежнему спокойно. Порции на обед выдали крохотные, и самая маленькая, кажется, как обычно, досталась мне. Похоже, Каспиан думает, будто я ничего не замечаю. Люси, не знаю уж почему, решила подмазаться ко мне и хотела отдать часть своей порции, но Эдмунд, который вечно лезет не в свое дело, не разрешил. Стоит жара. Весь вечер мучила жажда.
5 сентября. Полное безветрие. Чувствую ужасную слабость — жара не спадает, а у меня, похоже, началась лихорадка. Само собой, никто из них и не подумал захватить в плавание градусник.
