— Однажды я видел что-то похожее, — сказал Тириан. — Но тогда оно было каменное, позолоченное, а вместо глаз — самоцветы. Тогда я был не старше тебя и гостил у тисрока в Ташбаане. Он повел меня в большой храм Таша. Там я и видел эту статую над алтарем.
— Это что же выходит? Это, выходит, был Таш?
Тириан, не ответив Юстейсу, обнял Джил за плечи:
— Как вы, сударыня?
— Ничего, — Джил отняла руки от бледного лица и попробовала улыбнуться. — Все в порядке. Просто мне стало немного дурно.
— Да, — молвил единорог, — похоже, это настоящий Таш.
— Угу, — согласился гном. — А дурак Обезьяныч в Таша не верил, и за это поплатится! Он Таша позвал — а Таш возьми да явись.
— А куда оно… он… эта штука ушла? — спросила Джил.
— На север, в сердце Нарнии, — отвечал Тириан. — И в Нарнии останется. Они призвали его, и он прибыл.
— О-го-го! — загоготал гном, потирая волосатые руки. — Вот подарочек Обезьянычу. А не призывай демонов, коль не ведаешь, что к чему.
— Кто знает, к обезьяне ли идет Таш, — заметил Брильянт.
— А где же Глуп? — спохватился Юстейс.
Все наперебой стали звать ишака, Джил даже обошла вокруг башни — нет ли его с той стороны. И уже устали искать его, как вдруг большая серая голова высунулась из дверного проема и спросила: «Оно ушло?», а когда наконец ишак поддался на уговоры и вышел, дрожал он, как собачонка перед грозой.
— Теперь я понимаю, — сказал Глуп, — каким негодным ишаком я был. Потому что я не должен был слушаться Глума. Но я же не знал, что так получится.
— Ты бы поменьше тратил времени на разговоры про свою глупость, а побольше на то, чтобы поумнеть, — глядишь, и стал бы… — начал Юстейс, но вмешалась Джил:
— Оставь в покое бедного старого Глупа. Ну, ошибся он, вот и все, правда же, милый Глуп? — И она поцеловала ишака в нос.
Виденное встревожило всех, и все же они снова уселись и продолжили разговор.
Брильянт мог сообщить немногое. Его привязали к задней стене хлева, и о планах врагов он ничего не слышал. Его били (впрочем, и он не оставался в долгу — лягался не без успеха) и грозились убить, если он не объявит, что вышедший из хлева при свете костра и есть истинный Эслан. Когда бы друзья не освободили его ночью, враги убили бы утром. А что сталось с барашком, он не знает.
Потом держали совет, идти ли к хлеву следующей ночью, предъявлять ли нарнианцам Глупа, чтоб все поняли, как их обманули, или лучше двинуться на восток, навстречу кентавру Рунвиту и его отряду из Кэйр-Паравела, а затем обрушиться на Обезьяныча и калорменцев. Тириан предпочел бы первое: сама мысль о том, что Глум продолжает глумиться над его подданными, пока он, король, медлит, была ему невыносима. С другой стороны, ночное происшествие с гномами настораживало. Неизвестно, как поведут себя обманутые животные, даже если им показать Глупа. К тому же, там вооруженные калорменцы. Поджин насчитал человек тридцать. Тириан не сомневался: когда бы все нарнианцы сплотились вокруг него, они с Брильянтом, с Юстейсом, Джил и Поджином (Глуп — не в счет) легко победили бы. Но что, если половина нарнианцев, включая всех гномов, будет сидеть сложа руки в сторонке? А если перейдут на сторону врага? Риск слишком велик. Кроме того, явление Таша — что бы оно могло значить?
Поджин сказал, что ничего страшного не случится, если Обезьяныча оставить в покое на день-другой: пусть изворачивается, как может, ведь Глуп исчез, и показывать некого. Какой ложью Глум — или Рыжий — смогут объяснить это? А ежели животные ночь за ночью будут требовать Эслана, а Эслан не явится, тут и самый последний болван почует неладное.
В конце концов решили: лучше идти навстречу Рунвиту.
Решили и сразу повеселели. Надо полагать, не потому, что страшились битвы (разве только Джил и Юстейс — чуть-чуть), а потому, что в глубине души каждый хотел, пока возможно, держаться подальше от ужасной птицеголовой твари, которая, зримо или незримо, теперь пребывает на Хлевхольме. Так или иначе, но придя к согласию, все облегченно вздохнули.
Тириан решил, что с маскарадом пора кончать, иначе при встрече верные нарнианцы примут их за калорменцев и атакуют. Гном приготовил весьма противную на вид смесь из пепла и жира, которым смазывали мечи и копья. Сняли калорменские доспехи и пошли к ручью. Гадкая смесь пенилась лучше любого мыла, и Тириан с детьми, став на колени у воды, совсем по-домашнему мылили шеи, пыхтели, отдувались и брызгались пеной. К башне вернулись раскрасневшимися, сияющими, будто собрались в гости. На этот раз они вооружились нарнианскими прямыми мечами и треугольными щитами.
— Вот это по мне, молвил Тириан. — Снова чувствую себя человеком.
Бедный Глуп долго упрашивал, чтобы с него сняли львиную шкуру: потому что в ней слишком жарко, неудобно ходить — все время елозит по спине, и потому, что в ней он выглядит ужасно глупо. С трудом его уговорили потерпеть еще пару дней — идут они навстречу Рунвиту, а все равно, быть может, понадобится показать ишака в таком виде другим обманутым животным.
