Остатки жаркого брать с собой не имело смысла, прихватили только сухари. Тириан запер дверь башни, и они навсегда покинули это место.
Вышли в третьем часу пополудни, день был по-настоящему теплый — первый за всю весну. Молодые листочки со вчерашнего заметно подросли, подснежники отцвели, зато появились первоцветы. В лесу, насквозь пронизанном солнечными лучами, пели птицы и всюду журчали (хотя и не часто попадались на глаза) весенние ручьи. О таких ужасных тварях, как Таш, и вспоминать не хотелось. Джил и Юстейс наконец-то почувствовали себя в настоящей Нарнии. Даже у Тириана на сердце посветлело: он шагал впереди, напевая старинную походную песню с таким припевом:
Следом за ним топали Юстейс и Поджин. Гном называл деревья, цветы и птиц по-нарниански, а Юстейс в ответ — по-английски.
Следом шел Глуп, а за ним — Джил с Брильянтом бок о бок. Джил, можно сказать, влюбилась в единорога; ей казалось (и она была недалека от истины), что существа благороднее, деликатнее, изящнее она никогда не встречала; и просто не верилось, что столь предупредительный и ласковый зверь в битве бывает неукротим и ужасен.
— Как это приятно, — щебетала Джил, — вот так вот идти, идти, идти. Ах, если бы все походы были такими! А то почему-то в Нарнии все время что-то не так.
Единорог же ей объяснил, что она ошибается, что это они, дети Адама и Евы, всегда являлись в Нарнию, когда стране грозила опасность, но это еще не значит, будто здесь всегда и все не в порядке. Между их появлениями в Нарнии протекали сотни и тысячи мирных лет, когда за одним счастливым царствованием следовало другое, так что имена всех королей, не говоря уж о нумерованных тезках, невозможно запомнить, да и в хрониках о них не записано ничего интересного. И он стал рассказывать о древних королевах и героях, о которых Джил и слыхом не слыхивала. О королеве Белолебеди, что жила задолго до Бледной Ведьмарки и Вековечной Зимы, а была та королева столь дивно прекрасна, что поглядится, бывало, в лесное озерцо, и лик ее, подобный ночной звезде, останется сиять в зеркале вод на целый год и единый день. О Лунном зайце, столь чутком, что, будучи на озере Чан у гремящего водопада, мог он слышать, о чем шепчутся в Кэйр-Паравеле. О короле Буревое, потомке в девятом колене Фрэнка Искреннего — первого нарнианского короля, — как отправился оный Буревой в Восточное море, одолел дракона Одиноких островов и навеки присоединил их к Нарнии. Единорог рассказывал о целых столетиях, на протяжении которых Нарния жила столь благополучно, что танцы, пиры и турниры — вот единственное, чем памятны эти годы, и с каждым днем, с каждой неделей жизнь становилась только лучше. Единорог говорил, а в голове Джил сменялись картины тех счастливых лет и тысячелетий, покуда ей не стало казаться, что смотрит она с высокого холма на богатую, прекрасную равнину с лесами, водами, полями, уходящими в голубую дымку дали. И она сказала:
— Вот покончим с Обезьянычем, и все станет хорошо, как всегда. И надеюсь, навсегда. Мир, откуда я родом, обязательно должен умереть. А этот мир, может быть, и нет. Вот было бы здорово, если б Нарния навсегда осталась такой, как о ней говорится в хрониках, правда, Брильянт?
— Нет, сестренка, — отвечал Брильянт, — всякий мир когда-нибудь кончается; всякий, кроме мира Эслана.
— Что ж, — вздохнула Джил, — пускай это случится через миллионы миллионов миллионов лет, не раньше… Эй! Почему стоим?
Король, Юстейс и гном — все смотрели в небо. Джил вздрогнула — ей вспомнился недавно пережитый ужас. Однако на сей раз ничего подобного не наблюдалось. Всего лишь маленькое темное пятнышко в синеве.
— Готов поклясться, — молвил единорог, — летит говорящая птица.
— И я так думаю, — согласился король. — Вот только — друг или соглядатай Глума?
— По мне, ваше величество, — сказал гном, — птаха смахивает на орла Прозорла.
— Спрячемся под деревьями! — предложил Юстейс.
— Нет, — отвечал Тириан, — лучше вовсе не шевелиться. Чуть двинемся — сразу заметит.
— Поздно! — воскликнул Брильянт. — Пошел кругами, значит, уже заметил. Еще круг, и сядет.
— Держи лук наготове, дева, — приказал Тириан, — но без команды не стреляй. То может быть друг.
Когда бы они знали, что их ждет, им было бы не до восхищения изяществом и легкостью, с какими огромная птица скользнула вниз и села на камень в нескольких шагах от Тириана, склонила голову, украшенную хохолком, и проклекотала:
— Привет мой королю.
— Привет мой Прозорлу, — отвечал Тириан. — Поскольку вы именуете меня королем, я полагаю, вы — не приверженец обезьяны и Лже-Эслана. Я рад вас видеть.
— Ваше величество, — молвил орел, — не радуйтесь нашей встрече, ибо я — вестник горя, горше которого не бывало.
Сердце Тириана замерло при этих словах, но сжав зубы, он сказал:
— Говорите.
