Рыжий скрылся в лесу. И никто никогда его больше не видел.
Тириан положил ладонь на рукоять меча и понурил голову. Его ошеломили ужасы этой ночи. То он думал: будет лучше немедля обнажить клинок и напасть на калорменцев, то — лучше подождать и посмотреть, какой новый оборот примет дело. И новый оборот не заставил себя ждать.
— О, отец мой, — прозвучал чистый звонкий голос слева. Тириан сразу понял — то был один из калорменцев, поскольку в армии тисрока рядовые ратники, обращаясь к военачальникам, говорили «о, повелитель», а младшие военачальники именовали вышестоящих «отцами». Джил и Юстейс этого не знали, но, вглядевшись, увидели говорившего, потому что тех, кто стоял с краю, видно было лучше — огонь костра не так слепил глаза. Воин был молод, высок и строен, и даже красив на свой гордый калорменский манер.
— Отец мой, — обратился он к таркаану, — я желаю войти.
— Сомкни уста свои, Эмеф, — сказал таркаан, — Кто тебя звал на совет? Ты слишком юн, чтобы молвить слово.
— Отец мой, — возразил Эмеф, — воистину я моложе тебя, но и в моих жилах течет благородная кровь таркаана, и я тоже — слуга великому Ташу. А посему…
— Молчи! — воскликнул Ришда. — Разве не я твой военачальник? Какое тебе дело до этого хлева? Он — для нарнианцев.
— О нет, отец мой, — ответил Эмеф. — Ты сам сказал, что их Эслан и наш Таш — одно. И коль скоро это слово истинно, то сам Таш пребывает за этой вот дверью. Как же можешь ты утверждать, будто я не имею к этому никакого отношения? С великой радостью я принял бы тысячу смертей, лишь бы единожды узреть лик самого Таша.
— Ты неразумен и ничего не смыслишь, — возразил таркаан Ришда. — Ибо сие есть высокие материи.
Лицо Эмефа посуровело.
— Или то неправда, что Таш и Эслан едины? Или эта обезьяна солгала?
— Конечно, они едины, — отвечал Обезьяныч.
— Поклянись.
— Ой-ой! — заныл Глум. — Когда же вы все оставите меня в покое? У меня голова болит. Ну, ладно, ладно, клянусь.
— В таком случае, отец мой, — молвил Эмеф, — я непременно желаю войти.
— Глупец… — начал было Ришда, но тут гномы закричали:
— Пусти его, черномазый. Почему ты его не пускаешь? Почему нарнианцам можно, а твоим людям нельзя? Или там что-то этакое, чего твои люди видеть не должны?
Тириан и его друзья видели таркаана со спины, и поэтому им навсегда осталось неизвестно, что выражало его лицо, когда он пожал плечами и молвил:
— Вот, свидетельствую, неповинен я в крови этого юного глупца. Иди, нетерпеливый мальчишка, и получи по заслугам за свою оплошность.
И Эмеф, как прежде Рыжий, пересек травяную площадку между костром и хлевом. Глаза его сияли, лицо просветленное, рука на рукояти ятагана, голова высоко поднята. Джил захотелось плакать, когда она увидела это лицо. И Брильянт шепнул на ухо королю:
— Клянусь гривой льва, мне нравится этот молодой воин, даром что калорменец. Он достоин лучшего бога, чем Таш.
— А все же хотел бы я знать, что там, внутри, — сказал Юстейс.
Эмеф вошел в черный зев хлева и притворил за собою дверь. Прошло всего несколько мгновений — а показалось, куда дольше — и дверь вновь распахнулась. Из нее вывалилось тело в калорменской кольчуге, упало навзничь и осталось лежать; а дверь сама собой захлопнулась. Таркаан бросился к нему и, наклонившись, заглянул в лицо. Что-то его поразило, но тут же совладав с собой, он крикнул толпе:
— Безрассудный мальчишка, он получил, что хотел. Он лицезрел Таша — и вот мертв. Намотайте себе на ус!
— Да, да, конечно, — заскулили бедные животные. Но Тириан с друзьями, глянув на мертвого калорменца, уставились друг на друга. Ведь они могли разглядеть то, чего из-за костра и расстояния не могла разглядеть толпа: этот мертвый человек был не Эмеф, а кто-то совсем на него не похожий, намного старше, коренастее, толще и с большой бородой.
— Хе-хе-хе, — хихикал Обезьяныч. — Кто еще? Кто хочет заглянуть туда? Ладно уж, коль скоро вы так застенчивы, я сам выберу. Вот, ты, кабан! Давай иди. Тащите его, калорменцы. Он должен встретиться с Ташланом лицом к лицу.
— Рюх-хрюх, — хрюкнул кабан, подымаясь на ноги. — Ну, подходите. Отведайте моих клыков.
Тириан увидел, что храбрый зверь готов защищать свою жизнь, а калорменцы идут на него с обнаженными ятаганами, и никто не спешит кабану на помощь, — и будто что-то взорвалось в груди у Тириана, и он, уже не задумываясь, удачный ли момент для нападения, тихонько скомандовал:
— Клинки наголо, лук наготове. Пошли.
В следующий миг удивленные нарнианцы увидели семь фигур, выскочивших из-за хлева; на четверых из них сияли кольчуги. Сверкнул подъятый над головой, озаренный пламенем королевский меч и раздался громовой голос:
'— Вот он — я, Тириан Нарнианский, готовый во имя Эслана доказать ценой своей жизни, что Таш — мерзкий злодей, обезьяна Глум — изменник, а эти калорменцы заслуживают смерти! Ко мне, все истинные нарнианцы! Или будете ждать, пока ваши новые владельцы перебьют вас поодиночке?
