Подходит ближе. Оглядев пристально мое лицо напоследок, заносит над головой топор и тут же обрушивает его на меня. Я инстинктивно сжимаюсь и уворачиваюсь. Лезвие топора вонзается в пол в паре сантиметров от моего колена.
Удар выходит настолько сильный, что половицы подо мной начинают вибрировать, гудеть и чуть ли не рушится весь дом – такое ощущение у меня возникло в тот момент. Тут же от осознания того, что я сейчас мог лишиться ноги, пробирает дрожь. Какие-то несколько сантиметров спасли меня если не от смерти, то точно от того, чтобы стать навсегда одноногим калекой.
Аня рычит как затравленный пес и я замечаю боковым зрением, как она подскакивает на четвереньки и, поднимаясь, чуть ли не вприпрыжку летит на Августа.
– Аня…
Из реального всё вокруг превращается в нечто призрачное, иллюзорное. Словно просматриваю запись на старой кинопленке.
Август определенно переборщил с силой удара – топор вошел в половицы слишком глубоко. Вцепившись в рукоять, он пытается вытащить его как можно скорее, а второй свободной рукой собирается врезать Ане по лицу, но промахивается, потому что она успевает нырнуть и, крепко обхватив его руку на топорище, впивается в неё зубами.
Август взвизгивает как поросенок и всё-таки выдергивает топор, а я, не теряя времени, бросаюсь за ножницами.
Отыскав их и подняв, (на все ушло не больше десяти-пятнадцати секунд) несусь обратно, а Аня уже летит в другой конец комнаты от крепкого Августовского удара, вписываясь спиной в стоящую на полу зажженную керосиновую лампу – она опрокидывается и лопается, а горючее из нее выплескивается на пол и тут же вспыхивает.
В комнате становится темнее, но ненадолго. Если не потушить огонь, то скоро эта комната будет полыхать так, что мало не покажется никому – ни нам с Аней, ни Августу, ни этой старухе, будь она хоть десять раз мертвая.
Взвыв как сирена, Август со злости бьет ногой по полу и несется на меня.
Надеюсь, он ударил Аню кулаком, а не этим гребаным топором? Если так, то она переживет это. Встанет сейчас и убежит отсюда, спасется, родит нашего ребенка, устроит свою новую жизнь, а когда наш малыш подрастет, расскажет ему, как героически погиб его отец, спасая их с матерью от рук безумного психопата.
Плотоядно скалясь, Август тем временем летит в мою сторону. Ору Ане о том, что она должна скорее подняться и бежать, а сам встаю и раскрываю на ходу ножницы, хватая их покрепче.
Лечу к нему навстречу.
Из-за больной ноги приходится немного жертвовать скоростью, но спринт у меня выдается что надо – сам того не ожидал. Развожу обеими руками лезвия и прижимаю кисти к груди. Оттолкнувшись от пола здоровой ногой, выбрасываюсь вперед и замечаю, что он собирается сделать то же самое.
Ударившись о его огромное туловище, падаю на пол.
Свалился, но сделать, что хотел успел – вогнал ножницы ему в глотку по самую рукоять.
Из дыры под его носом выплескивается кровь, глаза широко раскрываются и застывают в немом ужасе и разочаровании. Они как бы говорят:
Несмотря на дикую боль, находит в себе силы поднять топор и взмахивает им передо мной, но движения его слабы и уже не представляют опасности. Это агония, не ярость.
Глаза у него вздуваются пуще прежнего, лицо краснеет. Вынув ножницы из глотки и бросая их себе под ноги, он оборачивается вокруг своей оси и забрызгивая все вокруг теплой, черной кровью, падает на пол вместе со своим любимым топором, будь он трижды проклят.
В беспамятстве я кричу и зову Аню, призывая её встать, бежать, ведь пламя уже совсем близко. Я чувствую тепло от него, вижу, как оно расползается по комнате – охватило пол под кроватью с этой мерзкой старухой, поползло на стену у окна…
Но Аня не слышит меня. Как упала от августовского удара, так и лежит, не двигаясь.
Август между тем зажимает горло руками, пытаясь остановить кровотечение, но у него ничего не получается – кровь так и нахлёстывает. Я понимаю, что должен сделать это, иначе ничего не получится, иначе не видать мне ни Ани, ни нашего ребенка, ни всей прежней жизни.
Подползаю к Августу на карачках, пока он брыкается на полу и хрипит, захлебываясь собственной кровью, смахивая с носа и пот, и кровь. Поднимаю ножницы и без малейшего промедления вгоняю их ему в горло. Он поднимает руки и хватает меня за голову, но когда я смыкаю лезвия и перерезаю ему гортань, хватка этого урода слабеет. Что-то хрустит в его шее, булькает и на лицо мне пышным фонтаном бьет еще больше крови.
Утирая лицо и оцепенев от ужаса, я ретируюсь, но потом понимаю, что должен помочь Ане.
– Вставай! Слышишь? – восклицаю я, подползая к её телу. – Вставай, Аня! Очнись, я прошу тебя!
Еще немного и она будет в огне. Нужно срочно её вытаскивать, справиться бы только с этим уродом. Когда он нахрен сдохнет? Что за тварь такая живучая?
