Седой, никогда не веривший в гадание на четках, вздрогнул от неожиданности.
- Воля, - тихо повторил он за ханом.
- Может, ты видел не 'Авакс'? Может, это летел бомбардировщик? - хан посмотрел на стол и увидел, как оса, стащившая тяжелый для нее кусок виноградной мякоти, приготовилась ко взлету. Он быстрым взглядом осмотрел топчан, но не найдя хлопушки для мух, не скрывая раздражения, поднял вверх левую руку. - Какой-нибудь американский или русский. Шайтан их разберет.
... Оса, груженная 'под завязку', заложив крутой вираж, стала набирать высоту...
- Летают тут.
Широким махом ладони Нияз-хан сбил насекомое наземь. Получилось так, что последние слова можно было отнести как к осе, так и к тяжелому многотонному самолету, который в полете координирует действия штурмовиков и бомбардировщиков, равно как и выпущенными ими ракетами, выводя на цели через спутник. В подтверждение своих слов хан утвердительно покачал головой и, насупив брови, щелчком ногтя сбил прилипшую к ладони виноградную косточку. Найдя осу на земле, он наступил на полосатое тельце насекомого.
Шумно набрав полные легкие воздуха, хан на секунду затаил дыхание, опустил руки и медленно выдохнул. Он тучный и страдает отдышкой.
Однажды, Нияз-хан увидел по 'тарелке' древнекитайскую методику восстановления дыхания и теперь делал эти упражнения всегда, принимая какое-либо важное решение.
Со стороны - как штангист, замерший у штанги перед последним рывком.
'Все. Теперь его не сдвинуть. Ну что ж, послушаем откровение от наркобарона': - мелькнула не к месту веселая мысль в голове седого.
- ... по своим делам летают! - продолжил хан, не замечая пристального взгляда собеседника. - А почему нет? Такое, тоже бывает.
Его взгляд вновь вернулся к раздавленной осе. Пнув ее тельце в арык, он проследил за тем, как прозрачная вода, в быстром течении, унесла полосатый остов насекомого.
- ...Может, - завелся Нияз-хан, его речь стала вновь набирать обороты. - Этот самолет, повез мой опиум к урусам или индусам. ...Все! ...Это мой дом. ...Дом моих дедов и отцов. Я даже не могу допустить мысли, что к нам упадет хоть одна бомба! Тут же все рухнет!
Хан горько ухмыльнулся.
- Нас даже откапывать не будут. Какому дураку придет в голову перекидывать обвальный камень, насыпью в полкилометра?
Нияз-хан в негодовании развел руками и хлопнул ими по бедрам.
- На что нам надеяться? И самое страшное не это, а смерть рода! Мои предки, дай им Аллах блаженства и счастья, наверное, будут очень мною недовольны. Думаешь, при встрече на том свете, сразу расцелуют за то, что я всех родичей угробил?..
- Ничего вам не будет! И слезу вы вместе не пустите! - перебил стенания хана Каласафед.
Хан с изумлением посмотрел на него.
- Что опять придумала твоя седая голова?
В воздухе повисла короткая пауза, которую Каласафед заполнил глотком чая.
- Я думаю случиться так, что вы с ними не встретитесь, - он посмотрел хану в глаза и погрозил указательным пальцем. - Я не уверен, что после такой беды вы попадете в рай. Но, с канувшими в Лету предками, встретятся ваши родные. Вот они о вас и расскажут всю правду. Каждый из них понимает, что вы не Бог и не в состоянии оградить кишлак от целого мира. Как вы сможете противостоять тому, что вам неведомо?
Хан грустно улыбнулся.
- Да. Успокоил. Одну беду заменила другая - черти. Жарить они меня будут с наслаждением.
Каласафед растянул рот в улыбке и в тон повеселевшему хану, добавил:
- С ума сойдут. Вы для чертей, как для вас - геологи. Дров не напасешься - это раз! ...
- Все, хватит, - перебил Нияз-хан, улыбаясь во весь рот. Он не любил когда напоминали ему о его весе. Но сам об этом недуге, любил пошутить. - Соседи услышат, не поймут. Давай лучше о насущном поговорим. Надо заканчивать тоннель - вот наш единственный выход. Еще полгода и мы дойдем до перевала. Но даст ли нам этот шанс Европа или нет, ведомо только Аллаху. Он один может остановить их замысел.
Хан перестал улыбаться и сдвинул брови.
- Вот и сдохнем в недокопанном тоннеле. И ты с нами! Если успеешь от своей сакли домчать до входа. Все! Оставляем этот разговор.
Хан прочел короткую молитву, и в знак омовения поднес ладони к лицу.
Каласафед, прикрыв глаза, полулежал на мягкой курпаче, расстеленной на деревянном настиле топчана. Удобно облокотившись на расшитую золотыми нитями подушку, он в пол-уха слушал хана. Тень от затканной виноградом беседки, а с ней и прохладный ветер, дующий из ущелья, мягко навевали сон. Он и уснул бы, если бы не жажда. Хотелось пить, но напомнить об этом хозяину, прервав его речь, было неприлично. Да и это слово - 'воля', никак не давало покоя.
На достархане, по правую руку от Седого, стоял на простой железной подставке, расписанный цветами фарфоровый чайник. В центре стола, на большом старинном серебряном подносе лежали чисто вымытые фрукты. Рядом на блюдце - халва, в стеклянной вазочке - абрикосовое варенье, россыпью - сушеные финики, среди них пустая пиала.
Хан бегло осмотрел достархан и заметил пиалу.
Как почувствовал.
