Ага, правильно услышали: среди «полярников» баба была. Анечка, ладная блондинистая девчонка, едва ли двадцать исполнилось. Медалистка какая-нибудь: научными терминами так и сыпала. Доктор не одокторившийся, клятва Гиппократа, все дела. А всё туда же: рядом с садюгой-братцем, с АК наперевес. Упехтерена по самое не балуй: пальто на меху, свитер, сапоги. И глаза блестят так нездорово. По всему — тоже идеалистка ебаная.
Я там дня три висел где-то. Сбился уже к концу со счёта, отключался то и дело. Грудь — мясо, пальцы почти все на фаланг укорочены. Как очнусь — передо мной её лицо. И так холод, а тут ещё эта врачиха со своими ледяными глазёнками.
— Очнулся? — говорит. Губы свои поджимает. — А те, за кого ты сел — не очнутся. И твоё везение когда-нибудь кончится… Или конечности. И ты к ним пойдёшь. В Рай, Ад или настоящее Чистилище. И что тогда скажешь?
— Так ты ещё, блядь, и религиозная, — смеюсь.
Мне не страшно было. Я уже не думал, что выберусь как-то. А тут — «Добрые» припёрлись. На базе тогда почти никого не осталось, все на охоту упиздошили. Димасику с Анькой пришлось её кинуть — и в лес, своих собирать. Меня освободили, автомат дали: я прикладом «доброму» уебал по морде, ножичком для разделки — по горлышку… Красота. Напялил на себя «полярное» тёплое барахло, своё забрал и тоже — в лес.
Бежал сначала, а колено не зажило ещё после выстрела, хуяк — кость вылезла, брючину пропорола. Я в снег рухнул. Дубак, всё тело, как дерево. Колену пиздец. Раны щиплет. Ору, но ползу в сторону Виски. Не дополз бы, конечно. Если б и не сожрали, так сам бы — от кровопотери и холодрыги подох. Но мне смертник встретился, который тоже к своему тайнику шёл. Дотащил.
***
Над костром повисла тягучая задумчивая тишина. Сизый насупился, припоминая шпильку о своей «учёности». Векша ссутулился и спрятал лицо в коленях. Дед-Авторитет ловил неровными, но противно белыми зубами огненные отблески. Рассказом Лилички даже Ходок проникся.
Наверное потому, что он и не врал почти. Женщины за Барьер и правда проникали: Катюня, например, Клякса, что сейчас тусуется с заражёнными, или та же Рита… До Химмаша, довольно адекватного мужика по меркам Чистилища, во главе «Поляриса» и правда стоял Шелкопряд, Дмитрий Шевцов, бывший начальник охраны проекта «Митас», той лаборатории, что южнее. Ему, конечно, не двадцать тогда, а уже чуть за тридцать перевалило, но выглядел он и правда… как олень. Да ещё и вёл себя настолько погано, что его пришлось всем Чистилищем ловить да голову свинцом начинять. Ходок, поднапрягшись, даже историю вспомнил, мол, о «Полярисе» всем рассказал сбежавший от них окровавленный мужик… по кличке Анечка. Но это наверняка был таки Лиличка: если приглядеться, под перчатками и впрямь видно, что пальцы коротковаты. Принцип «сломанного телефона» на лицо: смертники из Виски-3 и Виски-7 встречались слишком редко, чтобы быть уверенным в правильности приходящей оттуда информации… Вот только что-то не складывалось. Что-то царапало на грани восприятия: включи мозг! ну же!
— В общем, мораль сей басни такова — вся наша жизнь дерьма полна… Здесь ты, Векша, ни хороших, ни справедливых не найдёшь. Ангелы в тюрьму не попадают. И уж тем более не попадают в Чистилище… — Лиличка со скупым кивком принял котелок от Сизого.
— Ну да, ну да. Никакой справедливости! — пробурчал тот. Сплюнул на пол. Скривился, почёсывая спутанную рыжую бороду. — А рассказать, нахрена ты им сдался, не хочешь, а? Тебе ж не стыдно, здесь некому осудить. За что тебя загребли? За что кличку дали?
Лиличка покосился на него недобро. Не ответил. Жевал.
— Ну, может, и правда были причины какие-нибудь? — вскинулся Векша. Вновь ссутулился под грозным взглядом Лилички. — Я не имею ввиду… Прости… Но ведь время прошло, пять лет…
В мозгу наконец щёлкнуло.
— Сколько, говоришь? — уточнил Ходок. Голос после пребывания под дождём и долгого молчания хрипел… Долгого. Сколько они уже здесь сидят? Может, гроза уже закончилась?
Словно отвечая на невысказанную мысль, наверху приглушённо громыхнуло.
— Пять лет прошло, пять, — подтвердил Лиличка. Передал тару с едой подунывшему Векше. — Две тысячи четырнадцатый год был, февраль. Не спи, новенький.
Верно. В две тысячи двенадцатом появился Разлом, начало две тысячи четырнадцатого — это чуть меньше полутора лет с тех пор… но сейчас была середина осени. Значит, со времени описанного Лиличкой прошло не пять лет, а больше пяти с половиной.
Паранойя. Какая-то чёртова паранойя, ей богу! Он мог просто округлить в меньшую сторону, чего такого?
Да просто предчувствие недоброе.
