— Я Двивач Ткачиха, — ответила она, когда Тарен вежливо поклонился и назвал себя, — Тарен Странник, говоришь? — повторила она, сочувственно улыбнувшись, — По тебе и в самом деле видно, что ты немало побродил по свету. Бродить тебе приходилось много, мыться выпадало гораздо меньше. Все невзгоды пути я вижу на твоем лице так же ясно, как основу и уток на моем ткацком станке.
— Да, да! — обрадовался Гурджи. — Смотри, нитки и перевитки, мотки и узелки! Их так много, что бедная, слабая голова Гурджи не выдерживает этого круженья и кружевенья!
Теперь и Тарен заметил высокий ткацкий станок, стоящий, как громадная арфа с тысячью струн, в углу хижины. Вокруг него громоздилась гора катушек и ниток всех цветов, с боковых стоек свисали мотки пряжи, шерсти и льна, по стенам хижины были развешаны куски законченной материи, некоторые из которых пестрели яркими красками, другие удивляли замысловатым узором, третьи успокаивали глаз чистотой цвета и простотой рисунка, но были и такие, что вызывали небывалый восторг тонкостью и неуловимым мастерством, словно бы не сотворены они руками, а созданы самой природой. Тарен изумленно оглядывал это бесконечное разнообразие, потом повернулся к ткачихе из Гвенита.
— Твое мастерство превосходит все, что я когда-либо видел и знал, — воскликнул он с восхищением. — Расскажи, как творится такая работа?
— Рассказать? — хихикнула ткачиха, — Мои уста устанут прежде, чем твой слух насытится. Но если ты посмотришь, то увидишь.
С этими словами она проковыляла к станку, взобралась на скамейку перед ним и с удивительным проворством принялась двигать деревянный челнок взад и вперед, непрестанно нажимая ногами на педали внизу и едва взглядывая на работу своих рук. Наконец она остановилась, подняла голову и впилась своими серыми булавочными глазками в Тарена.
— Вот как это делается, Странник, — сказала она, — нитка за ниткой, узелок за узелком, но каждая вещь по— своему.
Восхищению Тарена не было предела.
— Этому я бы с радостью научился, — страстно сказал он. — Искусство кузнеца не стало моим. Может, ремесло ткача мое? Не возьмешься ли ты научить меня?
— Я это сделаю, раз ты просишь, — ответила Двивач, — но предупреждаю: одно дело — восхищаться куском прекрасно сотканной материи и совершенно другое — самому сидеть за станком.
— Благодарю тебя! — воскликнул Тарен. — Я не боюсь работы. У Хевидда Кузнеца я не отшатнулся от пламени горна, не сторонился раскаленного железа, а ткацкий челнок, думаю, будет полегче, чем кузнечный молот.
— Ты так думаешь? — спросила ткачиха с сухим смешком, который прозвучал, как короткий звон оборванной шелковинки. — Ладно, что для начала будешь ткать? — хитро прищурилась она. — Ты называешь себя Тареном Странником? Тарен Оборванник, такое прозвище подошло бы тебе гораздо больше. Не хочешь ли соткать себе новый плащ? Тогда тебе будет, что накинуть на плечи, а я погляжу, каково проворство и мастерство твоих пальцев.
Тарен с готовностью согласился. Но на следующий день, вместо того, чтобы учить его ткать, Двивач провела обоих друзей в одну из многочисленных комнат, которая, как увидел Тарен, просто ломилась от наваленной здесь горы шерсти.
— Разберите шерсть, вытащите колючки, выдерните репейники, — приказала ткачиха. — Расчешите, разгладьте осторожно, чтобы твой плащ, Странник, был соткан из шерсти, а не из чертополоха.
Непомерная работа повергла Тарена в отчаяние. Ему казалось, что никогда не сможет он выполнить ее. Но они с Гурджи безропотно принялись за дело. Двивач помогала им. Старая ткачиха весело подтрунивала над неумелыми работниками, а взгляд у нее был такой острый, что малейшая оплошность не ускользала от ее проницательных булавочек-глаз. Она замечала малюсенький узелок, каждое пятнышко или едва видимый изъян и обращала внимание Тарена на эту погрешность в его работе не окриком, не словом, а резким и болезненным ударом веретена по костяшкам его пальцев. Но всего болезненней Тарен воспринимал не эти удары, а то, что эта сухонькая женщина, несмотря на годы, работает быстрее, проворнее его и, самое главное, совершенно неутомима в работе. К концу дня в глазах Тарена плыл туман, вспухшие и ободранные пальцы саднили, а голова устало клонилась на грудь, будто после тяжелой и многочасовой битвы с множеством врагов. А старая ткачиха оставалась такой же живой и быстрой, словно день ее только начинался.
И все же эта часть работы, в конце концов, была завершена и чистая шерсть лежала аккуратными кучками. Но теперь неугомонная Двивач усадила Тарена перед огромной прялкой.
— Самая прекрасная шерсть бесполезна, пока на скручена в нить, не превратилась в моток пряжи, — сказала она, — Постигни и эту прядильную работу.
— Кручение, верчение, прядение, — недовольно ворчал Гурджи, — Это женская работа! Она не пристала смелым и умным ткачам!
— Неужто? — фыркнула Двивач. — Частенько мужчины жалуются, что работа не по ним, женская, а женщины, наоборот, хнычут, что приходится выполнять мужскую работу. Слыхала, и не раз. Но слышала я и то, что работа, бывает, жалуется на нерадивых работников!
