— Смотри-ка, сам пришел! — криво усмехнулся тот, поудобнее перехватывая копье. — Бросай лук, падаль!
— Что? — опешил Джок, бросив взгляд на бело-зеленого рыцаря, но тот молчал.
Трамур ударил Джока пяткой копья[19] в живот. Молодой человек согнулся от боли, выронил лук. Из глаз брызнули слезы, и дышать сразу же стало очень тяжело.
Второй удар пришелся по шее, мостовая дернулась, качнулась, подпрыгнула и со всей силы ударила в лицо. Рот наполнился кровью, в голове властвовало смятенье, он попытался встать, спросить, за что его бьют, но кто-то ударил его ногой под ребра, и он вновь рухнул на камни мостовой.
Его долго и молча били, он пытался защитить голову руками, свернуться, как зародыш сворачивается в материнской утробе, но от ударов некуда было деться и негде спрятаться. Они сыпались и сыпались. Сильные, болезненные, испуганные.
Лучник уже не чувствовал вкуса крови во рту, так много ее было. Шум в ушах стал приглушенным и вязким, как болото. Наконец чей-то голос рявкнул:
— Хватит! Довольно, я сказал! Темным не нужен мертвец!
Больше Джок ничего не слышал, он провалился в спасительное небытие…
Последующие дни прошли для него как в тумане. Он просыпался в какой-то узенькой камере, настоящем каменном мешке, его били, затем вели на допрос, где трое людей со скучающими лицами и эмблемами Королевских песочников задавали ему странные и пугающие вопросы.
Поначалу Джок пытался оправдываться, пытался сказать, что он не виноват, но вновь начинались побои. Его никто не слушал.
Песочникам нужно было только признание, иначе темные, одуревшие от жажды мести, устроят в королевстве бойню. Затем начались пытки. На третьей он сломался и признался во всех злодеяниях, что ему приписали. Ему уже было все равно, что с ним будет, лишь бы его хоть ненадолго оставили в покое.
Лицо Джока превратилось в кровавое месиво, нос сломали в нескольких местах, пальцы на руках раздробили, ребра переломали, кровоподтеки, синяки и рассечения просто невозможно сосчитать. Он почти не двигался, когда его бросали на провонявшую мочой солому камеры, лишь тяжело дышал, скулил и засыпал.
Иногда дверь камеры открывалась, и к нему приходили гости. В такие минуты он начинал тихонько и жалобно стонать, так как его опять начинали бить. Потом пришло забытье, и больше недели он находился на грани смерти.
Но ему не дали умереть. Орденский волшебник помог вернуть его из тьмы.
Очень часто к Джоку приходили сны. Он спал, он грезил, он был далеко-далеко от холодного каменного мешка, в который его бросили по чьей-то злой воле. Лучник почти не помнил своих снов, кроме одного…
В этом сне к нему пришел стражник, он открыл дверь камеры и, весело улыбаясь, сказал, что знает о том, что Джок не виноват и что преступление совершили слуги Хозяина. Хозяин ждет… После этого Джок плакал и крутился на соломе… А затем вновь уснул.
Потом был очень скоротечный суд, который он почти не запомнил. Лишь яркий свет в глаза, много белых пятен лиц и разговоры. Его о чем-то спрашивали, он отвечал… Вот какой-то человек показал высокому королевскому суду его колчан со стрелами, а затем достал его стрелу, только сломанную и отчего-то покрытую засохшей кровью.
— Я не виноват, — шепчет Джок, но его никто не слушает, лишь писарь суда скрипит пером по бумаге. — Это все слуги Хозяина…
Суд опрашивал красного и потеющего мастера Лотра. Тот заикался со страху, озирался по сторонам, но говорил… Да, Джок был в тот день у меня… Да, расстроился, когда узнал, что эльфийский принц, да пребудет он в свете, захотел выступать на турнире… Да, мелькнуло в его глазах что-то… И как он, старый дурак, не заметил этого сразу?
Еще какие-то люди… Друзья, знакомые, товарищи, родственники… Да, он хотел победить… Да, мог проиграть из-за эльфа… Да, он всю жизнь был тщеславным и злобным малым. Да, позор-то какой!
Потом была Лиа. Да, Джок говорил ей, что всеми средствами победит сегодня на турнире… Дальше он уже не слушал, а лишь шептал разбитыми губами одно и то же слово:
— Лиа… Лиа… Лиа…
Все было кончено и решено. Подписанное им признание, его обагренная кровью стрела, показания десятка свидетелей, все это привело высокий королевский суд к единственно верному решению.
Когда деревянный молоток опустился и худой старый судья в черной мантии и нелепом белом парике произнес лишь одно слово — «виновен», Джок увидел, как эльф, весь суд просидевший неподвижным камнем, посмотрел на него и улыбнулся. Штаны Джока стали мокрыми, эта улыбка испугала его так, как не могли испугать все побои людей.
Его не казнили, с ним сделали гораздо более страшную вещь — отдали в руки темных. Старый эльф с блеклыми желтыми глазами и сухими, как сено, волосами, эльф, который так напугал Джока на суде, самолично приглядывал за ним.
Его положили на повозку, заковали в кандалы и увезли из Ранненга.
Дорога до Заграбы сложилась для Джока в одну длинную нить скрипа колес, неба над головой, гортанных разговоров эльфов и боли.
Она приходила ежедневно, раскаленными щипцами вцеплялась в плоть, как только наступал вечер и эльфы останавливались на ночлег.
