В разговоре со своей новой жизнью мне запомнилось только одно: странный тошнотворный запах, который не перебивал даже терпкий аромат трав. На мои вопросы Тами-ра отвечал вяло, односложно и неохотно, а на одном из них и вовсе забылся. Видимо, он опять находился под действием обезболивающего состава.
Не говоря ничего больше, я поднялся со скамьи и тихо вышел из уммы.
– Ему лучше? – спросил я у Миа-ку, опустившись рядом с ней на ковер в соседней умме. Незнакомая мне женщина плела что-то из прутьев рядом, но вежливо удалилась, как только я вошел.
– Сказать трудно, – коротко ответила Миа-ку, и я моментально почувствовал недобрый звон в ее голосе.
– Но как его раны?
– Плохие. Но заживут, когда время наступит.
Я не ошибся. Слова, которые она произнесла, снова неприятно резанули слух. И даже, наверное, не слух, а то древнее мужское чувство, позволяющее моментально почувствовать обиду, злость и раздражение в женском голосе.
Мой опыт общения с женщинами был небогат. Скажу больше: он ограничивался общением с Миа-ку и несколькими старшими матерями. Но уже этого было достаточно, чтобы понимать: услышав тревожные нотки, можно выбрать один из двух путей. Либо на время просто оставить женщину в покое, чтобы ее недовольство нашло другой выход или просто угасло само по себе, либо открыть эту шкатулку и посмотреть, что же внутри. Первый способ – для мудрых и терпеливых, второй – для бесстрашных и уверенных в себе. Бесстрашно-самоуверенным я не был, но терпением обладал в еще меньшей степени.
– Я чувствую, что ты злишься, – говорю осторожно. – Расскажи мне, в чем дело…
– Раны на теле Тами-ра не есть достаточными, чтобы злиться? – ответила она, но я знал, что причина сейчас вовсе не в этом.
Миа-ку дала мне шанс не открывать шкатулку до конца, но я, конечно, им не воспользовался.
– Это не то… Я чувствую, что ты злишься
Женщина молчала, но я не унимался:
– Просто скажи!
– Какая разница тебе? Ты обменял меня на палец, данный Мику-ра. Значит, не спрашивать можешь ничего, все и так решено уже, верно? – с громким щелчком шкатулка открылась. И мне не понравилось то, что я там увидел.
– Нет, не так! – быстро заговорил я, наивно рассчитывая казаться легким и непринужденным, хотя внутри все испуганно заметалось из стороны в сторону.
– А как?
– Это было несерьезно… Понимаешь? Несерьезно! Кто решает такие вопросы серьезно? Ты же знаешь, твоя воля и твой выбор – это главное. Ведь знаешь?
– Несерьезно? – с расстановкой повторила Миа-ку и, кажется, даже побелела от гнева. – Лучше бы ты не говорил ничего сейчас.
– Не злись на меня, никто не ущемляет твой выбор… И я счастлив, что он пал на меня.
– В последний раз.
– Что? – в груди что-то болезненно оборвалось.
– Мне говорили старшие матери. Мужчины, которых выбирают чаще… Чаще, чем однажды… Думают, что обладают кем-то. Обладают женщиной, имеют какие-то права. Не верила, но наивной была. Старшие женщины правы, как всегда было.
– Это не так! Мы же много раз говорили об этом! Все это – традиции… Те вещи, которые не имеют отношения к нам с тобой. Помнишь, мы мечтали о том, чтобы жить вместе? Помнишь?
– Наивной была, – эхом повторила Миа-ку. Вспышка гнева прошла, и теперь она выглядела спокойной. Пугающе спокойной.
– Нет! Не наивной! Ты была такой, как есть, говорила то, что чувствовала. И я чувствовал то же самое… И чувствую сейчас. Вся эта история с Мику-ра и пальцем – глупо, и я знаю это. Наверное, я жалею об этом. И, может, виноват перед тобой. Но разве что-то изменилось между нами?
– Все изменилось, – сказала она. – И между нами тоже все изменилось. Знаю это. И ты знаешь это. Много раз, когда ты в небе был, была в небе вместе с тобой. Ты лишился бы жизни – лишилась бы жизни сама. Мне было тяжело так, как, наверное, тяжело не было тебе… Не знаю, судить не могу. Уже тогда поняла: стала твоей. Принадлежу тебе полностью.
Потом… Потом Тами-ра был ранен. Поняла, что новая жизнь, которая возникла между нами, – это лучшее. Лучше уже не будет, будет только хуже. Знала и раньше, но, когда Тами-ра ранен был, поняла все отчетливо. Открылось, что важно, а что нет.
И теперь узнала про палец, и ясно стало: не только принадлежу тебе внутри, но и ты делаешь меня своей собственностью снаружи. А так быть не должно. Это неправильно. Это делает меня слабой, это делает слабым тебя, это заставляет страдать Тами-ра. И этого не будет больше.
Плохо очень. Но нужно так, – закончила Миа-ку с еле заметной дрожью в голосе.
Это было коротко и емко, и это же был, пожалуй, самый длинный монолог, который она произнесла за всю нашу историю. И он же – самое болезненное, что я когда-либо слышал.
– Не нужно так… Ничего не изменилось, слышишь? – сказал я, теряя остатки убедительности и достоинства.
– Нужно, – ответила она. – Извини, что палец потратил без пользы. От такого человека важного ты мог бы получить больше. Если тебе от этого легче будет, с ним не буду тоже. Никогда. А пока прощай. Идти нужно.
В какой-то момент я даже разозлился. Вдруг почувствовал себя увереннее, смелее, свободнее. Кажется, даже сказал напоследок что-то резкое.
