написал письмо Моркову, предлагая сообщить шведам, что в случае, если Густав все же
решится приехать, то в Финляндии его встретит один из великих князей.
В Петербурге, однако, продолжали смотреть на происходящее в Стокгольме с
большим сомнением. Попытки регента сохранить достоинство молодого короля
принимались за проявление неуместной спеси. Морков не замедлил сообщить Будбергу о
том, что ни великий князь, ни он в Финляндию не поедут. Решение вопроса о том,
следовало ли Будбергу сопровождать короля или остаться в Стокгольме, Екатерина
оставила на его усмотрение.
Условия, переданные Рейтергольмом в Петербург через Будберга (восстановление
Дроттингольмского трактата, подтверждение границ, определенных Верельским
договором, компенсация за ущерб от потерь шведской торговли с Францией), вызвали у
Екатерины очередной приступ гнева. Императрица, будто утратив по непостижимым
причинам здравый смысл, упрямо не желала принимать всерьез вполне понятную
озабоченность регента. В результате дело сугубо политическое превратилось для нее в
вопрос личного престижа, если не сказать амбиций.
«Если регент, его наставник Рейтергольм продолжают изобретать новые
препятствия к браку молодого короля с моей внучкою, то им можно сказать, что они
покинутые Богом люди, замышляющие несчастье королю и королевству Швеции. Таким
несчастьем, без сомнения, должно быть признано нежелание их принять самый лучший и
ценный дар, который я могу сделать королю и королевству. Этим драгоценным даром
спокойствие двух государств было бы утверждено в полном смысле слова на многие
лета. Придет время, когда они будут жалеть о своей бездеятельности, и тогда на них
падет обвинение в преступлении против короля и королевства» — писала она Будбергу в
письме, которое начала 4, а закончила 9 июля.
В порыве эмоций, к сожалению, чисто женских, Екатерина даже приказала
Будбергу прекратить обсуждении вопроса о приезде короля в Петербург.
Положение в очередной раз спас Штединг, написавший Зубову 8 июля, что король
«будет иметь удовольствие, следуя любезному приглашению российской императрицы,
явиться к ней в течение настоящего сезона, не предлагая при этом никаких условий». К
счастью, курьер, направлявшийся в Стокгольм с письмом Екатерины, замешкался и
императрица успела вложить в пакет листок, в котором выражала согласие на
возобновление Дроттингольмского трактата.
«Постарайтесь с возможно большей поспешностью уведомить меня о дне
отъезда короля и регента, о титуле, в коем они желают явиться в мое государство, о
количестве и свойстве лиц, составляющих их свиту, а также о числе лошадей, нужных
под экипажи», — так заканчивались инструкции Екатерины Будбергу .
18 июля Будберг сообщил, что король с многочисленной свитой выезжает в
Петербург через две недели. С радостной вестью посол направил в Петербург своего
племянника, поверенного в делах.
В день получения окончательного известия о дате выезда короля Екатерина
направила старшему Будбергу в Стокгольм знаки ордена Александра Невского.
Впрочем, как известно, только поражение — без отца, у победы же — много
родителей. Рейтергольм, в одночасье превратившийся из заклятого врага в друга России,
не упустил возможности направить с Будбергом-младшим депешу Штедингу, в которой
относил заслугу появления короля в Петербурге на свой счет.
