заключенный между Россией и Швецией а октябре 1791 года, был в немалой степени и его
заслугой.
И все же Екатерина, отдавая должное качествам Штединга, не вполне доверяла ему.
Его речи и действия, далекие от приемов профессиональных дипломатов, казались ей
порой настолько прямолинейными, что она невольно пыталась искать в них двойной
смысл. Лично получая субсидии, причитавшиеся Швеции по Дроттингольмскому трактату,
участвуя и в веселых Эрмитажных собраниях, и в официальных конверсациях, Штединг
сохранял сдержанность и достоинство, никогда не выходя за рамки дозволенного и ни в
чем не проявляя личного интереса.
Особенно раздражало императрицу то, что она никак не могла понять личного
отношения Штединга к столь дорогой для нее идее брака шведского короля с русской
великой княжной. Поэтому-то, надо думать, когда Штединг нанес визит 14 апреля вице-
канцлеру Остерману и, по обычаю своему, прямо спросил, что он мог бы сделать для
преодоления недоразумений последнего времени, Иван Андреевич, непревзойденный
знаток придворных конъюнктур, не стал спешить с ответом.
Через два дня, 16 апреля, Остерман сказал, что ее императорское величество
изволили получить и прочесть письмо регента, но ответ на него дадут, только
ознакомившись с письмом, которое намерен был направить Екатерине король. В частном
же порядке вице-канцлер высказался более откровенно, заметив, что добрые намерения
надо подтверждать не словами, а делом. Если брак короля с Мекленбургской принцессой
отменен, то что препятствует объявить об этом публично? Равно как и официально
210 Bjornstjerna M. “M'emories posthumes du compte de Stedingk”, Paris, 1844-47, vol. II, pp. 289-311 – Lettre de
M. de Stedingk au Roi, S.-P'etersbourg, 22 septembre 1790.
возобновить переговоры по известному послу вопросу непосредственно в Петербурге, где
короля и регента всегда рады видеть?
6
18 апреля Будбергу в Стокгольм были отправлены указания, выдержанные
буквально в тех же выражениях, которые использовал Остерман при встрече со
Штедингом. Условия русско-шведского сближения: отмена мекленбургского брака, начало
официальных переговоров о русском браке с настоятельным пожеланием видеть короля и
регента в Петербурге. В случае положительного ответа Будбергу разрешалось вручить
верительные грамоты, аккредитовавшие его в качестве посла при стокгольмском дворе.
Буря разразилась через неделю, когда Екатерина получила письмо короля.
«Я нахожу это письмо притворным, пустым и не имеющим характера
откровенности, которая могла бы восстановить доверие», — писала она в депеше Будбергу
от 21 апреля».
Еще более эмоционально было оценено письмо регента, высказывания которого по
вопросу о мекленбургском и русском брачном проекте были названы «намеренными
умолчаниями, уничтожающими всякое доверие».
На этом, однако, дело не кончилось. В Петербурге разум окончательно уступил
место эмоциям. Едва успев сообщить регенту о крайнем недовольстве императрицы его
действиями, Будберг получил приказание покинуть шведскую столицу. В начале мая он
вернулся в Петербург. Кристен был выслан шведами в Данию раньше — в середине марта.
Отъезд русского посла был воспринят в Стокгольме как верный сигнал
неизбежности войны.
Впрочем, даже в этих более чем горячих, как тогда говорили, обстоятельствах
регент и Рейтергольм предпочитали действовать тайными и, надо признать, весьма
извилистыми путями. В старом мидовском архиве на Серпуховке сохранился любопытный
документ, относящийся к маю 1796 года. Написан он по-французски хорошо
поставленным писарским почерком. Автор неизвестен, хотя с достаточной степенью
уверенности можно предположить, что им был граф Аркадий Иванович Морков. Заглянем
в него:
