Прошло около полутора часов, и я стала говорить ему, чтобы он ехал от меня, потому что
такой продолжительный разговор может возбудить подозрения. Он отвечал, что не уедет до
тех пор, пока я не скажу, что неравнодушна к нему.
— Да-да, — сказала я, но только убирайтесь.
— Хорошо, я буду это помнить, — отвечал он и погнал лошадь, а я закричала ему вслед:
нет-нет. Он кричал в свою очередь: да-да и так мы разъехались».
В тот же миг, разумеется, ударил гром, сделалась сильная буря. «Волны были так
велики, что заливали ступеньки лестницы, находившейся у дома, и остров на несколько
футов стоял в воде…
Он уже считал себя очень счастливым, но у меня на душе было совсем иначе: тысячи
опасений возмущали меня; я была в самом дурном нраве в этот день и вовсе не довольна
собой. Я воображала прежде, что можно будет управлять им и держать в известных
пределах как его, так и самою себя, и тут поняла, что и то, и другое очень трудно или даже
совсем невозможно».
5
Часы на камине гулко пробили четыре раза. Дверь со стороны секретарской с тихим
скрипом полуотворилась, и в нее глянуло недоумевающее лицо камердинера Брессана. Не говоря
ни слова, Павел сделал знак рукой, и дверь затворилась. Император был не в силах оторваться
от рукописи, на страницах которой — он это чувствовал — вот-вот должна была
открыться тайна его рождения.
Впрочем, об этом деликатном предмете говорилось осторожно, намеками, понять
которые было возможно далеко не всегда. Павел внимательно вчитывался в строки,
написанные размашистым решительным почерком, холодея от предчувствий, возвращаясь
к уже прочитанным листам по несколько раз.
Адюльтер с Салтыковым был описан с откровенностью, которую можно было бы
считать наивной, если не принимать во внимание, что автору манускрипта ко времени его
написания было уже не двадцать лет. Разумеется, ухаживания Салтыкова не могли
оставаться долго тайной для великого князя. Тот, впрочем, кажется, был не в претензии,
будучи в то время влюблен во фрейлину Марфу Исаевну Шафирову, которая вместе со
своей сестрой по приказанию императрицы была определена в свиту великой княгини.
Салтыков, умевший вести интригу «словно бес», сдружился с этими девушками и через
них выведывал, что великий князь говорит о нем, употребляя затем полученные сведения
в свою пользу. Девушки были бедны, глупы и очень интересливы. В самое короткое время
они обо всем стали рассказывать Салтыкову.
Впрочем, наверное, не только ему. В результате Салтыкову с Нарышкиным под
предлогом болезни пришлось на некоторое время исчезнуть из столицы.
Досталось и Чоглаковым: брак великокняжеской четы длился уже семь лет, а детей у
них все еще не было. Оправдываясь, Чоглакова вполне разумно отвечала, что «дети не могут
родиться без причины». Это еще более распалило гнев императрицы, «ставшей браниться и
сказавшей, что она взыщет с нее, почему она не позаботилась напомнить об этом предмете
обоим действующим лицам».
Та немедленно принялась действовать. В Ораниенбауме была найдена хорошенькая
