настойчиво внушали, что Разумовский состоял с его женой в интимной связи.
Каждый раз, когда он упоминал о Панине, он делал это с самой большой
нежностью и крайним почтением.
Он выразил желание, чтобы нынешний брак герцога Курляндского был признан его
матерью.
О Комарицком он мне наговорил тысячу приятных вещей. Он не только был крайне
удовлетворен тем, как тот выполнил возложенные на него поручения, но оценил его в
высшей степени приятным по своим манерам, даже сказав: «Если бы я не знал, насколько
он к Вам привязан и как Вам полезен, уверяю, что просил бы Вас уступить его мне. По
крайней мере, я Вас прошу разрешить ему еще раз повидаться со мной во время моего
путешествия».
О Браницком он мне обронил несколько вещей, которые показывали полное
неуважение к нему, вполне, впрочем, заслуженное.
Много спрашивал он меня и на свой собственный счет. Я прямо говорил ему и
хорошее, и плохое из того, что я о нем думаю.
Кроме прочего, Великий князь сомневался даже в своем благородном рождении. Я
разуверил его в этом.
Касательно Деболи он много говорил мне в его пользу. И между прочим
следующее: «Это не тот человек, которого можно было бы назвать обаятельным и
любезным, но это человек, который Вам верен, очень точен, предельно внимателен,
чрезвычайно осторожен, честен, пользуется уважением. Следовательно, Вы можете быть
им очень довольны».
О гетмане Разумовском он говорил мне как о человеке, находиться в обществе
которого очень приятно.
О бывшем саксонском посланнике326. Он, как мне показалось, не знал, что именно
по его нескромности до Императрицы дошла переписка Великого князя с графом
Штакельбергом327. Когда я его спросил, почему посол не получил разрешения приехать в
326 Сакен – бывший наставник и друг Павла.
327 О.М. Штакельберг – посол России в Варшаве с осени 1772 г.
Вишневец, он ответил мне, что не знает. В остальном же, всякий раз, когда называлось имя
графа Штакельберга, Великий князь отзывался о нем весьма положительно.
