Мерное пошлепывание его казенных башмаков по сверкающему паркету долго
нарушало гулкую тишину вытянувшихся в бесконечную анфиладу зал.
А за окном стоял июнь, месяц веселый. В царскосельских садах и рощах цвели
липы, и аромат их, смешиваясь с запахом молодой, нескошенной травы, кружил голову.
Лишь у двери Храповицкого Захар Константинович стряхнул с себя сладкое
наваждение. Поскребся скорее для приличия — свои люди — и, не ожидая ответа,
протиснулся внутрь. Кабинет-секретарь стоял спиной к двери за бюро, на котором в
беспорядке были разбросаны бумаги и книги в желтых переплетах свиной кожи. Поза его
была неестественна.
— Не пужайся, Александр Васильевич, друг сердешный, это же я, — молвил Захар
Константинович и осторожно потянул в себя воздух, в котором витал сладковатый запах
ерофеевки.
Плечи Храповицкого, обтянутые тесным для его полной фигуры кафтаном,
расслаблено опустились. Не оборачиваясь, он сделал знак короткой ручкой с зажатым в
ней гусиным пером. Зотов поспешил к пузатому угловому шкафчику. Секундное
размышление перед дюжиной разнокалиберных бутылок — массивные золотые перстни
звякнули о стекло. Привычно скривившись, камер-лакей заглотил янтарную настойку и
замер, переживая.
— Бальзам души, — выдохнул он, — амброзия, ядреный корень.
Только сейчас Храповицкий повернулся к Зотову. Его слегка одутловатое лицо с
чистым покатым лбом, бровями вразлет, тонким шляхетским носом с хищно вырезанными
ноздрями было бледным и усталым.
Гость был не ко времени.
— Погоди, Константиныч, — сказал Храповицкий, приноравливаясь к лексике
камердинера императрицы, — я мигом.
Он быстро дописал строку, бросил перо и присыпал масляно поблескивающие
чернила песком. Затем взял лист и, играя модуляциями бархатного секретарского голоса
прочитал:
Куда хочешь, поезжай,
Лишь об пол лба не разбивай,
И током слез из глаз твоих
Ты не мочи ковров моих.
— Манифик, — продребезжал он, — по мне, Александр Васильевич, так ты первый
наш пиит, лучше Державина, право лучше. Звончей.
Храповицкий посмотрел на Захара Константиновича без удовольствия и собрал в
стопку исписанные мелким почерком листы, соединив их с нотной партитурой. За
литературной славой он не гнался. Комическая опера «Горе-богатырь Косометович»,
сочинение Ее императорского величества самодержицы всероссийской Екатерины
Алексеевны, была готова к отправке в Москву Николаю Петровичу Шереметеву,
задумавшему поставить ее на сцене своего останкинского театра.
3
«Горе-богатыря», нравоучительную сказку `a la russe, в русском духе, императрица
вчерне набросала еще в прошлом году. Придворный капельмейстер Мартини положил ее
на музыку, и сказка, превратившись в комическую оперу, была показана в конце января
1789 года в Эрмитажном театре. Представление вызвало немалое замешательство
присутствовавших на нем иностранных дипломатов, усмотревших в «Горе-богатыре»
пародию на шведского короля Густава III, с которым Россия находилась в состоянии
войны. С постановкой оперы на публичном театре в Петербурге по совету Потемкина
решено было повременить, чтобы не раздражать лишний раз дипломатический корпус.
Оперу было дозволено представить в Москве. Либретто ее отдали на доработку
Храповицкому.
Александр Васильевич трудился долго. Работа продвигалась медленно, через силу.
Текст был сырой: слог тяжел, юмор натужен, изложение нестройно. Но дело было даже не
в этом.
В строчках, написанным столь знакомым Храповицкому крупным ровным
почерком, чудился ему другой, потаенный смысл. Мнилось, что становится он невольным
соучастником затеи недостойной и — кто знает? — небезопасной по своим последствиям.
Впрочем, судите сами.
