Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

Отправляясь завоевывать Океан-море, Горе-богатырь напяливает картонные латы,

вооружается деревянным мечом (Густав III питал пристрастие к рыцарским доспехам) и

приглашает арзамасских барышень на пир, который намерен устроить на его берегу

(накануне похода король пригласил стокгольмских дам на бал в Зимнем дворце). С

привезенной ему лошади «богатырь» падает (намек на то, что в 1783 году, перед

свиданием с Екатериной во Фридрихсгаме Густав III упал с лошади и сломал себе руку), а

когда в сопровождении верных телохранителей Кривомозга и Торопа идет на штурм

ветхой избушки, то однорукий старик обращает его в бегство (неудачная осада слабо

укрепленной Нейшлотской крепости, которую отстоял однорукий комендант Баранов с

горсткой инвалидов).

Казалось бы, сходство со шведской войной не вызывает сомнений.

Так, да не так.

Отец Горе-богатыря, прозванный Косометом за то, что косо метал бабки, смахивает

на покойного императора Петра Федоровича, также сохранившего в зрелые годы

пристрастие к детским забавам.

Далее: «Горе-богатырь» был по седьмому году, когда отец его Косомет умер. Но и

наследнику Павлу Петровичу было столько же в год смерти Петра III.

Единственная, кто пытается удержать сына от безрассудного поступка, мать

Горе-богатыря Локмета — все помнят, как прошлой осенью противилась императрица

желанию великого князя выехать в действующую армию. И поездка эта закончилась так

же быстро и бесславно, как и поход Горе-богатыря.

Впрочем, эта статья особая. Уж кому-кому, а Храповицкому, прекрасно

осведомленному в хитрой механике придворных интриг, были известны подлинные

причины внезапного отзыва Павла из действующей армии. Начавшаяся в Финляндии

странная переписка великого князя с герцогом Зюдермандландским, братом шведского

короля, мистиком и масоном, поддерживавшим связи с братьями в России, лишь разбудила

дремавшие дотоле подозрения...

4

Когда кабинет-секретарь поднял, наконец, свое обрюзглое, усталое лицо от бюро,

Зотов, истомившийся в ожидании, тут же поймал его взгляд и протянул Храповицкому

загодя наполненную пузатенькую рюмку зеленоватого венецианского стекла. Маслянисто

поблескивавшая в ней настойка источала тонкий аромат целебных трав.

— Слышь, Александр Васильевич, — прошелестел камердинер в самое ухо

Храповицкому, — у нас новости. — И, сделав приличную столь неординарным

обстоятельствам паузу, выдохнул: — Паренек на волю просится, и его, кажись, отпущают.

Кабинет-секретарь замер с рюмкой в руке.

— Mais c’est impossible100, — непроизвольно вырвалось у него.

— Поссибль, поссибль, — дурно зафранцузил Зотов, горячась, — только что в

Голубой гостиной состоялось решительное объяснение. Самолично слышал, как матушка

ему сказала: хочешь съехать из дворца — воля, мол, твоя... Да ты же знаешь, я уж давно

почуял, что неладно у них. Было время, паренек каждый вечер шастал через верх в

опочивальню, а теперь и зовут — не идет, все на грудь жалуется. Зимой светлейшему

прямо заявил: жизнь во дворце, мол, считаю тюрьмой.

Храповицкий, оправившись, наконец, от изумления, в которое его повергло

сообщение Зотова, одним глотком опустошил рюмку.

— Тюрьмою, говоришь, — задумчиво протянул он. — Что-то не припомню я,

чтобы кто-то из прежних любимцев сам из этой тюрьмы на волю просился. Под ручки

выводить случалось: а этот — смотри ты... Это же, душа моя, маленькая революция.

Д е й с т в о в т о р о е

Не нужно было ни ума, ни заслуг для

достижения второго места в государстве.

А.С. Пушкин

1

— Революция...

100 Это невозможно (фр.).

Не случайно, ох, не случайно спорхнуло это загадочное, вибрирующее темной

энергией слово с языка Храповицкого. В то последнее лето эпохи Просвещения — июнь

1789 года! — оно было у всех на устах.

Грозным призраком вставало оно, острое, как нож гильотины, над douce France, la

belle101, над далеким Парижем.

Впрочем, на берегах Невы слово «революция» чаще употреблялось применительно

к пищеварению.

— Какая у меня, друг мой, от вчерашних устерсов революция в брюхе

приключилась, не приведи Господь, — жаловался, случалось, Храповицкому большой

гурман и гастроном Александр Андреевич Безбородко.

Революциями было принято называть и дворцовые перевороты, время от времени

случавшиеся в северной столице: революция 1741 года, подарившая престол дочери Петра

— Елизавете Петровне, революция 1762 года, открывшая екатерининскую эпоху.

Но та «маленькая революция», о которой случилось обмолвиться Александру

Васильевичу, была особого рода.

Храповицкий понимал, что подслушанный Зотовым разговор императрицы с ее

фаворитом Александром Матвеевичем Дмитриевым-Мамоновым — именно его окрестил

пареньком вездесущий Захар — мог дать только начало событиям непредсказуемым.

Впрочем, начнем, как говорят французы, с начала — commencons par