Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

115 «Руки мои дрожат. Как я Вам уже писал, я одинок. Здесь у меня нет никого, кроме Вас. Теперь я вижу все,

и, сказать по правде, чувствую себя обязанным Вам во всем. Бог наказал бы меня, если бы я вел себя

неискренне. Мне состояние и состояние моей семьи Вам известно: мы бедны, но я не позволил бы себе ни

увлечься богатством, ни быть обязанным кому бы то ни было, кроме Вас, но, конечно, не Брюсу. Если Вы

хотите дать основание моей жизни, позвольте мне жениться на княжне Щербатовой, фрейлине, которую мне

хвалили Рибопьер и многие другие. Она не будет упрекать меня в недостаточном состоянии, и я не буду

вести беспорядочное существование. Я думаю обосноваться у моих родителей. Пусть Господь рассудит тех,

кто привел нас в это положение. Не стоит говорить Вам, что все это останется в тайне. Вы знаете меня

достаточно. Я целую Ваши ручки и ножки и сам не вижу того, что пишу» (фр.).

однако, — голос его опустился до едва слышного шелеста, — что парнишка-то,

Александр Матвеевич, не прост оказался. Ох, не прост. Не поверишь, мон шер, уж год

амур на стороне крутит. И знать не знал, ведать не ведал. Какой конфуз, экселенс, как

матушке в глаза смотреть? Не доглядели, не уследили. Мадам Ливен третий час в

обмороке лежит — да уж поздно. Паренек совсем с ума свихнулся — жениться, вишь ли,

задумал...

— Жениться, Константиныч? Да на ком же?

— На фрейлине Дарье Федоровне.

— Щербатовой? — ахнул Храповицкий. — А что же сама, неужели благословила?

— Какое там, весь вечер слезы, никого кроме Анны Никитичны не пускает. Третий

раз за бестужевскими каплями посылаем.

8

Под вечер Мамонов все же был призван в опочивальню.

С первого, исподлобья, взгляда раскосых калмыцких глаз понял, что все обошлось,

— и повалился на колени, заелозил башмаками, подбираясь к заветной атласной туфельке.

— Vous m’aurez 'epargn'e bien de desagrements si vous avez fait cette confessions en

hiver116. К чему было тянуть? Вы знаете, как я ненавижу принуждение, и, тем не менее,

поставили и себя, и меня в ложное положение, — говоря так, Екатерина смотрела в

сторону, прикрывая распухшее от слез лицо кружевным платком. — Votre duplicit'e,

duplicit'e?117 — она не могла продолжать.

Анна Никитична Нарышкина, уже три с лишним десятка лет состоявшая при

императрице дуэньей, поверенной сердечных тайн, будто дождавшись сигнала, зашлась в

визге, поминая и Рибопьера, и Щербатову, и самого Александра Матвеевича обидными

словами.

Мамонов клекотал по орлиному, давя рыдания, вертелся на колене, норовя впиться

губами в мягкую ручку. Екатерина уворачивалась. Толстая Нарышкина, руки в боки,

витийствовала, как наемная плакальщица на похоронах:

— На кого польстился? Дашка Щербатова, телка квелая, рожа от мушек рябая, на

двадцать седьмом году не замужем!

В общем, сцена получилась тяжелая.

Захар Константинович, примостившийся за дверью гардеробной, на краешке

фарфоровой ночной вазы, сидел тихо, как воробушек.

116 Вы избавили бы меня от многих неприятностей, если бы сделали то признание летом (фр.).

117 Ваша двойственность, двойственность… (фр.)

Будто в театре побывал.

9

Храповицкий прождал друга до вечерней звезды. Когда стемнело, зажег свечи,

запер дверь и, достав из потайного ящичка бюро заветную тетрадь в переплете красного

сафьяна с золотыми разводами записал: «С утра невеселы... Слезы. Зотов сказал мне, что

паренька отпускают, и он женится на кн. Дарье Федор. Щербатовой. После обеда и во весь

вечер была только одна Анна Никитична Нарышкина».

В тот же час в темном закутке за секретарской дежурный камер-фурьер

Герасим Журавлев томился, решая, как запечатлеть для потомства события

достопамятного июня 16 дня 1789 года. Грыз перо, вздыхал, марал виньетками

засаленный картонный пюпитр, словом, творил вдохновенно. Наконец, вывел крупными,

как горошины, буквами в толстом журнале, куда полагалось заносить все

обстоятельства жизни августейших особ: «В вечеру особливого ничего не происходило;