Трудно делать историю, но писать ее бывает стократ труднее.
Д е й с т в о т р е т ь е
Я воевала без адмиралов и заключала мир без министров.
1
Оделась сама, отмахнувшись от суетившейся более обычного Марьи Саввишны
Перекусихиной, первой юнгферы. Та, со сдержанной скорбью во взоре и голосе,
пересказывала ей последние придворные сплетни. Однако подробности разразившегося на
днях громкого скандала с находившимся на русской службе адмиралом Полом Джонсом,
обвиненным в совращении несовершеннолетней, Екатерина слушала вполуха. Мнения
своего, против обыкновения, не высказывала.
В туалетной с кувшином теплой воды и льдом, мелко накрошенным в серебряной
плошке, уже ждала калмычка Катерина Ивановна. Вывезенная из оренбургских степей после
пугачевского бунта, она во дворце продолжала жить, как в юрте: просыпалась, когда вздумается,
и до вечера бродила, босая и простоволосая, по залам и комнатам, натыкаясь на мебель и
разбивая дорогой фарфор.
Но императрицу боготворила, что, однако, не мешало ей регулярно просыпать свое
дежурство при утреннем туалете Ее императорского величества. При виде императрицы
немела и не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Екатерина ее не бранила. Чувствуя
преданность Катерины Ивановны, она терпеливо сносила неудобства, проистекавшие из-за
ее крайней бестолковости. В часы досуга любила наставлять ее, учить уму-разуму,
приготовляя к замужеству, которое, увы, откладывалось из года в год.
Сегодня, однако, императрица была не расположена к общению. К тому же,
распухший хлюпающий нос и затуманенный слезой бараний, навыкате, взгляд калмычки
не оставляли сомнений в том, что весть о вчерашних событиях совершила свой круг, дойдя
до прачек и поломоек. Что ж — на чужой роток не накинешь платок. Как всегда, от удачно
вспомнившейся русской пословицы Екатерина приободрилась.
Умывшись, прополоскав рот теплой водой и потерев виски кусочком льда, она
отпустила Перекусихину и калмычку и, переваливаясь, как утка, прошла в свой рабочий
кабинет.
Тяжело опустившись на обитый белым штофом стул у резного фигурного столика,
императрица первым делом потянулась к табакерке с портретом Петра I на крышке. Табак
особого сорта специально для нее выращивали в Царскосельском саду. Чихнув так, что
слезы выступили на глаза и мелодичным перезвоном откликнулись хрустальные висюльки
в жирандолях, Екатерина трубно прочистила нос и шепотом сказала сама себе: «Quand on
s’eternue, on ne meurt pas»118. Мелко, старчески затряслась голова в кружевном ночном
чепце. Опять одна, доброго здоровья пожелать некому. Кругом одни ласкатели, интриганы
и подлые души.
Внезапно ярко, в мельчайших подробностях ожило в памяти вчерашнее объяснение.
Искаженное рыданиями лицо Мамонова, фальшивые, путаные слова, которые он
произносил в свое оправдание.
118 От чихания не умирают
Мелкий оказался человечишко. Заврался, единственно из-за трусости и малодушия
поставил и себя, и ее в ложное положение. А может, и вправду влюбился?
Резко поднявшись со стула, Екатерина подошла к окну. Из него открывался
чудесный вид на верхний сад с его густой зеленью, бесчисленными мостиками,
перекинутыми через каналы, уютными беседками-ротондами и островерхими
павильонами в китайском стиле.
Порыв свежего ветра, напоенного ароматами цветущих лип и жимолости, остудил
разгоряченное лицо императрицы. Собственно, измена Мамонова задела, скорее, ее
самолюбие. В ее женской судьбе случались потрясения и посильнее.
Пришедшая вдруг в голову мысль о том, что за выходкой Мамонова могла стоять не
низкая интрига, а простое стечение обстоятельств, неожиданное, шальное чувство, вовсе
не успокоила. Своим холодным аналитическим умом Екатерина не могла не сознавать, что
