Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

споры историков. Разумеется, после известных публикаций академиков Е.И. Дружининой

и А.М. Панченко говорить о «потемкинских деревнях» в том смысле, который вкладывали

в них мемуаристы вроде Гельбига или Ланжерона, неуместно. Тем более что тот же

Ланжерон в поздних приписках к своим воспоминаниям отдал должное талантам и

распорядительности Светлейшего князя в Тавриде.

И тем не менее вопрос этот не так прост, как может показаться. Понятие

«потемкинские деревни» прочно вошло в наше сознание как символ, отражающий

имманентную, зародившуюся задолго до Потемкина и продолжившуюся до наших дней

особенность ментальности русского чиновника, гражданского и военного, в силу которой

по случаю приезда вышестоящего начальства в воинской части, к примеру, летом красят

траву в зеленый цвет, а снег зимой — в белый. Поколению 60-х годов памятен знаменитый

«книксен» — зеленый сквер, как бы чудом за одну ночь возникший на пространстве

между Пашковым домом и Боровицкими воротами Кремля на месте ветхих домишек

перед приездом в Москву президента Никсона в 1972 году. Примеров такого рода

множество, и жаль, когда ложно понятый патриотизм, справедливо возмущающийся

пристрастностью иностранцев, никогда не бывших в состоянии постичь широту русской

души, одновременно отрицает очевидное — нашу страсть к показухе, этой незаживающей

язве отечественной действительности.

Впрочем, как бы там ни было, постараемся быть справедливыми. Свидетельств

очевидцев — а среди них были такие строгие наблюдатели, как австрийский император

Иосиф II, принц де Линь, французский посол Сегюр и многие другие — о впечатляющих

результатах преобразовательной деятельности Потемкина значительно больше, чем более

или менее недобросовестных измышлений всякого рода злопыхателей. Екатерина имела

все основания быть чрезвычайно довольной своей поездкой в Тавриду. Увиденное ею

подводило окончательную черту под циркулировавшими в северной столице сплетнями о

не держащемся на плаву флоте, построенном Потемкиным, картонной кавалерии и

фальшивых городах и деревнях, исчезавших с лица земли, как только поезд императрицы

скрывался за горизонтом. 13 июля 1787 года она писала Потемкину из Царского Села:

«Третьего дня окончили мы свое 6000-верстное путешествие, приехав на сию станцию в

совершенном здоровье, а с того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении

места вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, попечении и

порядке, вами устроенном повсюду».

Екатерина вернулась в Царское Село 11 июля, а через месяц, 13 августа 1787 года

Порта объявила войну России. В начале августа турки предъявили Булгакову два

ультиматума. В первом из них содержались требования отказаться от протектората

над Грузией и разрешить турецким чиновникам досматривать русские торговые суда,

выходившие из Черного моря в Средиземное. Не дождавшись ответа на первый

ультиматум, турки вызвали Булгакова в диван великого визиря во второй раз и

потребовали заведомо невозможного — возвратить Османской империи Крым и

признать недействительным Кючук-Кайнарджийский мирный договор. После отказа

Булгакова отправить ноту столь наглого содержания в Петербург он был немедленно

препровожден в Едикуле — Семибашенный замок, куда турки помещали послов

государств, которым объявлялась война.

Противники Потемкина, приумолкшие было после триумфальной поездки

императрицы в Тавриду, принялись обвинять его в развязывании войны. Дело, однако,

обстояло не так просто. Стрелы, направлявшиеся в Светлейшего, попадали в Екатерину.

Дело в том, что еще в 1781 году путем обмена письмами между Екатериной II и

австрийским императором Иосифом II, датированными соответственно 21 и 24 мая, был

заключен русско-австрийский союз, сыгравший важную роль в екатерининской

дипломатии. Австрийский император признавал за себя и своих наследников

территориальные приобретения России в соответствии с Кючук-Кайнарджийским

договором и обязывался в случае объявления Портой войны России действовать против