Клещи работают, жуют фасад, как печенье. Добираются до выцветшего изображения волка, откусывают ему голову, отправляют ее в кучу строительного мусора. Они съедают воспоминания о Дораличе, о том, как она вырисовывала кисточкой волчью шерсть, сидя на верхней перекладине лестницы и с трудом балансируя. «Ой, эта морда…» – сказала я, вглядываясь в рисунок с расстояния в несколько метров. «А что не так с мордой?» – обернулась она. «На лисью похожа». – «Сейчас округлю немного».
Щипцы съедают мечты Освальдо тех времен, когда он только строил эти стены. Я отдала ему пару тысяч евро в качестве компенсации. Здесь нет ничего стоящего. Он недолго помотал головой, сложил чек вдвое и сунул в задний карман брюк. Мы снова встретились возле оползня, но на этот раз он не пригласил меня домой. Сразу развернул «Пчелу» и уехал.
Проходит несколько дней, я не представляла, что это займет столько времени. Небо то ясное, то затянуто облаками самой разной формы. Иногда после обеда идет дождь, люди и машины останавливаются. Я прячусь под навесом, открываю термос, предлагаю работникам кофе, сахар насыпан заранее. Уже холодает.
Я взяла отпуск, все время слежу здесь за работами, сама не знаю зачем. Время от времени приезжает Аманда побыть со мной, но ненадолго. Она спросила у рабочего, вывозят ли они обломки на специальные свалки. «Конечно, синьорина, – ответил тот, – закон есть закон».
Вместе с задней стеной бытовки пали надписи красной краской буква за буквой. «УБЕЙТЕ ЕГО» превратилось сначала в «ТЕ ЕГО», потом в «ГО». Вирджиния и Таня тоже исчезли – сначала имена, следом и вторая строка, с пожеланием вечной жизни.
Остался только бассейн. Экскаватор кружил вокруг нас, возил землю. Стенки бассейна понемногу обнажались, и их тут же сносили. Когда дошли до дна, работники надели наушники и начали орудовать отбойным молотком. Мне шум и грохот от обломков горных пород вовсе даже не мешал. Настолько меня захватило ощущение приближающегося конца, ощущение завершения.
Отец вчера приезжал посмотреть, как идет дело. На его глазах загрузили в грузовик последние обломки и трубы. Если смотреть стоя на краю, яма казалась огромной.
– Вот оно – самое страшное безумие в жизни Освальдо, – признал отец.
– Ты же всегда его покрывал, – ответила я.
– Для друга и не такое сделаешь. Иногда приходится идти на то, на что даже ради своего ребенка не пошел бы.
Аманда тоже приехала.
– Привет, дедушка, – здоровается она, потом сразу переходит ко мне: – Слушай, если завтра привезут землю, мы можем засыпать яму сами.
– «Мы» – это кто? – удивился отец.
– Я и она, хоть немного сэкономим.
Отец не сдержался и захохотал.
– Я и она… Это вам не массаж делать и не записочки писать. Посмотрел бы я на вас, с вашими-то нежными ручками. Завтра приеду обязательно.
Завтра – это уже сегодня.
Рабочие выгружают землю на площадку неподалеку, немного закидывают в яму. Остальное наша забота, так захотела Аманда. Она позвала нескольких ребят из альпийского клуба помочь нам. Всего собралось человек шесть-семь, вооруженных лопатами, мотыгами, граблями. Аманда среди тех, кто работает внизу, она вспотела, волосы собраны, ноги ниже шорт все в грязи. Они с ребятами разравнивают землю, с силой утаптывают ее, чтобы будущая почва была твердой. Я бросаю землю сверху. Сегодня же вечером мозоли, уже появившиеся на руках, полопаются, будет больно.
– Посмотри на свою дочь, похоже, она оправилась от удара, – удивляется отец.
Я киваю. Надеюсь, но не верю: Аманда живет моментами. А потом снова проваливается во что-то, чего не знает или не говорит.
Отец наблюдает за ней с любопытством. Потом не выдерживает, подходит к краю ямы: «Вы что, не видите, что по обоим бокам пусто? Туда подгребайте, а не только в центр». Он размахивает руками, показывает, где ямы.
Ребята останавливаются, озадаченно слушают его. Слушаются. Они неуклюжие, но они залатывают шрам на лугу, а может, вместе с ним и ту рану, которую все мы носим внутри тридцать лет.
В час я раздаю бутерброды, их сметают за две минуты. Надо было брать побольше, в горах голод сильнее.
Осталось немного. Нужно только немного уплотнить поверхность. Теперь отец участвует лично, топает ногами, бьет лопатой: что-то вроде пародии на танец. Топ, топ, пум. Там, где шло рябью отражение неба и леса в воде, где я плескалась с туристами на глазах у Дораличе, теперь лежит эта земля, такая черная, девственная.
Аманда уехала неделю назад, а я никак не привыкну к ее отсутствию. Вчера я купила ей рисовое молоко, которое она не выпьет. Перед ее отъездом мы поссорились: она уже стояла с рюкзаком на плечах, но мы никак не могли перестать ругаться. Она предупредила меня едва ли не в последний момент, как обычно. А могла вообще не предупредить, если бы я не спросила, не собирается ли она вернуться в университет: уже сентябрь. И тут выяснилось, что она уезжает. Так я и узнала.
Как далеки порой мысли наших детей от того, что мы себе представляем. Вся эта ложная гармония с ними – не более чем воспоминание о том времени, когда они были маленькими.
