Я говорю, что хорошо бы ей ездить в Лондон почаще. Она признается, что была там всего лишь дважды. Уже в самолете она начинает чувствовать себя двоечницей, не понимает стюардесс. Основные памятники и музеи она посетила, хор Вестминстерского аббатства послушала.
– Город утомляет меня куда больше, чем горные тропы. Это другая усталость – пустая.
Она говорит еще что-то, но я не слушаю: отвлекаюсь на темные окна третьего этажа.
– Быть может, я теряю дочь, – думаю я вслух.
Рубина задумывается на мгновение, наливает мне еще немного вина.
– На свете столько способов потерять детей. Это неизбежно и все равно произойдет рано или поздно, – говорит она.
– Вот только моя дочь больна, а я до сих пор не знаю, что с ней и как ей помочь.
– По-настоящему ты ее потеряешь позднее, когда у нее хватит сил уйти. – Зажав ножку бокала между пальцами, она поворачивает его сначала в одну сторону, потом в другую. – Сколько дней за остаток жизни я проведу с сыном? Джулио купил дом в Лондоне.
Я удивленно смотрю на нее, она мне об этом ни слова не говорила.
Тот вечер казался обычным, таким же как все остальные августовские вечера за мои двадцать лет. Я болталась по дому, изнывая от жары. Зазвонил телефон, мама ответила, и ее лицо тут же изменилось. «Освальдо», – предупредила она, передавая трубку отцу. Я подошла поближе: что-то случилось. Слов я не разобрала, но голос казался взволнованным.
– Ты уверен, что ее нет в кемпинге? – спросил он.
Дальше только односложные «да» и «нет». Я внимательно слушала.
– Ладно, я возьму ее, – сказал он наконец, взглянув на меня.
Отец положил трубку и вздохнул.
– Обувайся и возьми с собой кофту. Поедем к Волчьему Клыку.
Отец попросил маму найти фонарь. Она не хотела, чтобы я ехала, но промолчала. Мы слышали, как отец возился в комнате наверху. Он вышел оттуда с патронташем в одной руке и ружьем в другом: даже не стал убирать ружье в чехол.
Отец побежал вниз по лестнице, мы с мамой за ним.
– Только не ходи с ними в лес, останься с Нунциатиной, – прошептала мама.
Только она и называла Шерифу настоящим именем. Нунциатина – жена Освальдо, мать Дораличе, пропавшей еще днем.
В машине отец бросил ружье и фонарик на полку, патронташ – на заднее сиденье. Наш тогдашний «Ритмо» рванул с места на предельной скорости, отец принялся расспрашивать меня.
– Ты не знаешь, куда делась твоя подруга?
Нет, я не знала. За нашими спинами подпрыгивал на каждой яме дробовик, фонарь катался из стороны в сторону на поворотах.
– Ты разве вчера не говорила, что вы куда-то собираетесь вместе? – не унимался он.
Говорила, но потом мы передумали. Я передумала. Вместо этого я поехала на автобусе к морю, в Пескару, к своим однокурсницам по физиотерапевтическому факультету. Дораличе я с нами не позвала. Они даже не знакомы.
– А она чем сегодня занималась?
Я думала, что она осталась в кемпинге помогать родителям, так я ему и сказала. Вопросы отца раздражали меня, как и подскакивавшее на ямах ружье и катающийся фонарь.
Я никогда не ездила с ним в горы вечером. Было почти девять. На лесистых участках дороги ветви деревьев сходились над машиной, будто хотели раздавить ее, а мы чудом успевали вырваться.
Отец остановился пропустить переходивших дорогу коров, сонный теленок терся мордой о мать. Обычно они уже спят в это время; может быть, что-то их потревожило, может быть, ветер.
– Зачем ты взял ружье?
Он стиснул зубы со скрежетом, от которого мурашки побежали по коже.
– В некоторых случаях лучше держать его под рукой.
– Что там за случай? Что тебе сказал Освальдо?
Ничего определенного, только то, что никто с утра не видел его дочь. Когда стемнело, родители заволновались.
– Оно хоть разряжено? – спросила я, оглянувшись на ружье.
Отец кивнул.
Мы припарковались возле «Домика Шерифы», перед другими машинами. Отец закинул ружье на плечо, закрепил патронташ на поясе, будто шел на охоту.
Двор был ярко освещен, Шерифа сидела одна за столиком, как посетительница, не торопившаяся домой после съеденного арростичини. Несколько выбившихся из пучка прядей прилипли к вспотевшему лбу, ладони обхватили лицо. Когда я подошла к ней, она оживилась. Задала почти те же вопросы, что и мой отец, но с некоторыми отличиями.
– В ее исчезновении может быть замешан парень?
– Не думаю, – ответила я.
Тут меня вдруг осенило. Может, она поехала с кем-то на праздник коатто[6]?
– Нет, она бы предупредила и обязательно приоделась. Юбка и праздничная блузка там, – Шерифа махнула рукой в сторону кемпинга и их дома.
Она снова замкнулась в себе в ожидании новостей о дочери: я ничем не помогла. Я никогда не видела ее такой хрупкой. Она снова обхватила руками голову, чтобы не рухнуть на деревянный стол.
– Если с ней ничего не случилось, я ее убью, – сказала Шерифа скорее сама себе.
