Стремительно покинув театр, Аньель прошел вдоль по Боу-стрит мимо вереницы экипажей. Он чувствовал, как его бьет дрожь. Достав портсигар, де ла Круа зажег папиросу и сделал глубокую затяжку. Казалось, весь мир буквально перевернулся. Он привык считать, что отец не в себе. Иногда, когда он приезжал на лето в Пиенцу, тот неделями молчал, не покидая своей комнаты. Их разговоры всегда были короткими и несодержательными, а во взгляде Венсана в эти моменты читался такой страх граничащий с ужасом, что Аньель всерьез беспокоился за его сердце. Периодически юноше даже казалось, что он его вовсе не узнает. Ему было приятней думать таким образом, ведь это было не так больно. Но, как оказалось, все это время его водили за нос. Работа над декорациями, подобными тем, что он видел сегодня в театре, требовала кропотливого труда и сосредоточенности. Ведь каждая деталь была тщательно проработана и выполнена с большой искусностью. А значит все это время его отец вел совершенно сознательную жизнь. Все его слезы, истерики и приступы были обычным фарсом. Его лишь удивляло, как Виктор тринадцать лет мог делать вид, что Венсан действительно страдает от какого-то недуга.
– Он лжец и лицемер, – шепнул кто-то по-французски из-за его спины.
Аньель резко развернулся. С ним поравнялась нарядно одетая пара, которая вероятно только покинула театр. Джентельмен легко кивнул ему и они прошли мимо.
– Вы правильно поступили, месье де ла Круа, – произнес другой голос.
На секунду Аньель почувствовал страх. Он не мог понять, откуда звучат эти голоса. Папироса выпала из ослабевших пальцев, но он не обратил на это никакого внимания.
– Он вас обманывал. Все это время он лгал вам. Ему был противен собственный сын. Разве можно это простить? – спросил первый голос.
Аньель медленно покачал головой. Нет, определенно он не мог простить отца. Кому бы ни принадлежал этот голос, он был прав.
– Вы должны положить конец его лжи, – проговорил третий.
– Но как я могу? – спросил юноша, все еще растерянно оглядываясь по сторонам.
– Я уверен, вы найдете способ, – ответил первый.
В этот момент кто-то коснулся его плеча. Аньель медленно развернулся, стараясь совладать с противоречивыми чувствами. Перед ним стоял Чарльз. На его лице застыло обеспокоенное выражение.
– Вот ты где. Я везде тебя ищу, – произнес он, поправляя сползшие на кончик носа очки. – Все в порядке?
– Он не должен ничего заподозрить, – снова заговорил первый голос. – Пусть этот разговор будет тайной. Обдумайте наши слова, месье де ла Круа.
Аньель чуть улыбнулся. Он сдержанно посмотрел на Гэлбрейта и вновь достал портсигар.
– Холодает, не правда ли?
Чарльз машинально кивнул. Ожидая увидеть друга в гневе, он мысленно приготовил себя к худшему, но Аньель, казалось, был совершенно спокоен.
– Спасибо, что познакомил меня с месье Люмьером. Я давно об этом мечтал.
Де ла Круа сделал затяжку и откинул прядь волос со лба.
– Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем той жуткой сцены. Это было грубо с моей стороны.
Гэлбрейт слегка улыбнулся и пожал плечами:
– Главное, что все уже позади. Ты принесешь извинения?
Аньель с удивлением посмотрел на него и покачал головой.
– Это они должны извиниться передо мной. Пойдем, надо поймать кэб.
Чарльз рассеянно кивнул и вновь улыбнулся, надеясь, что Аньель не почувствует, какие противоречивые эмоции переполняли его в этот момент.
– Пойдем, – ответил он. – Это был долгий день.
Чарльз испытывал неоднозначные чувства. Аньель, с которым он познакомился в начале сентября совершенно отличался от того Аньеля, с которым он познакомился сегодня. Де ла Круа представлялся ему любознательным и милым юношей, очень красивым и воспитанным в лучших традициях французского высшего общества. Но то, что произошло, заставило его глубоко задуматься. Быть свидетелем семейно драмы – одно, и совсем другое быть человеком, которого ударили ни за что. Попытавшись сгладить ссору из-за того, что он невольно задел Аньеля разговором про его отца, он получил пощечину. Чарльз видел, как де ла Круа сдерживался, чтобы не разбить бокал и не воспользоваться именно им. Это пугало, и Чарльзу хотелось оставить Аньеля одного и пойти ночевать куда-нибудь в другое место, а лучше – поменять комнату в общежитии, но было это минутным желанием на эмоциях или же криком инстинкта самосохранения, Гэлбрейт пока не понял.
