Однако не для всех он прошел незамеченным. Присутствующий на этом заседании редактор «Литературной газеты», заместитель генерального секретаря Союза писателей и кандидат в члены ЦК КПСС Константин Симонов в своей последней книге «Глазами человека моего поколения» описал дух и атмосферу, в котором происходило это событие. «У меня было ощущение, – писал Константин Симонов, – что, появившись оттуда, из задней комнаты, в Президиуме люди, старые члены Политбюро, вышли с каким-то затаенным, не выраженным внешне, но чувствовавшимся в них ощущением облегчения. Это как-то прорывалось в их лицах, – пожалуй, за исключением лица Молотова– неподвижного, словно окаменевшего. Что же до Маленкова и Берии, которые выступали с трибуны, то оба они говорили живо, энергично, по-деловому. Что-то в их голосах, в поведении не соответствовало преамбуле, предшествовавшей тексту их выступления, и таким же скорбным концовкам их выступлений, связанных с болезнью Сталина. Было такое ощущение, что вот там, в Президиуме, люди освободились от чего-то давившего их, связывающего их. Они были какие-то распеленатые, что ли».
Последующее развитие событий показало, что Константин Симонов был прав.
Итак, все места в правительстве заняты. Однако не все были довольны таким распределением власти. Говорили о коллективном руководстве страной, но никто не знал, как оно должно осуществляться на практике. Пример решил показать Маленков. На второй день после похорон Сталина он пригласил к себе на внеочередное заседание Президиума ЦК КПСС идеологических секретарей ЦК Суслова и Поспелова, а также главного редактора «Правды» Шепилова и, положив перед собой последний номер газеты, учинил им разнос.
– Почему мое выступление, – спрашивал Георгий Максимилианович, – на траурном митинге было напечатано крупным шрифтом и на всю полосу, а выступление Молотова и Берии обычным шрифтом и заняло только половину полосы?
Приглашенные виновато молчали.
– Надо было печатать всех одинаково, – продолжал Маленков. – Наконец, что это за снимок, где я сижу между Сталиным и Мао Цзэдуном во время подписания договора Советского Союза с Китаем. Такого снимка вообще не существует. Этот фотомонтаж выглядит как провокация.
Последовали и другие замечания. Шепилов признал свои ошибки, и Президиум ЦК вынес ему выговор. Маленков призвал впредь не допускать подобного выпячивания одной личности за счет умаления или приуменьшения роли других. Таким образом, он дал понять, что в новом правительстве все равны и страной управляет не один человек, а коллектив.
Георгий Максимилианович выдавал желаемое за действительное. На практике все было не так. Фактически после смерти Сталина среди соратников произошел раскол. Образовалось три независимых друг от друга центра. Один центр с опорой на министерства и ведомства возглавлял Маленков; второй – Берия, с опорой на силовые структуры МВД и МГБ; и третий – Хрущев с опорой на партию. Между ними и разгорелась ожесточенная борьба за власть. Силы практически были равные. Победить мог только тот, кто хитрее, умеет ловко интриговать и знает сильные и слабые стороны противной стороны. В этом отношении Хрущеву не было равных. Прикинувшись простачком, он пристально следил за своими соперниками, и обратил внимание, что его хотят оттеснить на второй план. Первым таким сигналом стала речь Берии на траурном митинге.
– Кто не слеп, – говорил Лаврентий Павлович, – тот видит, что в эти скорбные дни все народы Советского Союза в братском единении с великим русским народом еще теснее сплотились вокруг советского правительства и ЦК партии.
Даже самый придирчивый слушатель не нашел бы крамолу в этом высказывании. А вот Никита Сергеевич нашел. Он обратил внимание на то, что Берия впереди ЦК поставил советское правительство. Следовательно, сделал вывод Хрущев, партию и меня хотят отстранить от решения хозяйственных и международных проблем и всю власть в стране прибрать к рукам. На эту мысль наводило и сближение Берии и Маленкова. Они все чаще, не приглашая Хрущева, встречались друг с другом и обсуждали какие-то вопросы.
Хрущев понимал, что мягкий и бесхарактерный Маленков, скоро станет игрушкой в руках Берии. Это будет и для него, Хрущева, личной трагедией. У него появился страх за свою судьбу. Он вдруг понял, что ему вместе с Берией не ужиться и не договориться. Если он не одолеет Лаврентия Павловича, то тот просто раздавит его. Вспомнились постоянные насмешки Берии над его безграмотностью, бескультурьем и бесплодными инициативами, которые он называл опанасовским бульканьем. Кипучая ненависть охватила все существо Хрущева. Четко определилась и выкристаллизовалась мысль расправиться со своим врагом.
