Не знаю, почему я говорю о воде, так, пришло в голову… Наверное, потому, что мой муж сидит в ванной пятьдесят минут, а вода льется и льется… каждый повод хорош, чтобы провести вместе… как можно меньше времени. Но кто любит людей, которые имеют претензии? А у меня они есть. Ничего с этим не поделаешь. У меня к нему претензии, но я об этом не говорю… Чем больше их у меня, тем я его больше люблю. Хотя это самый плохой способ показывать чувства… Ну все, кончаю.
Да, у меня еще одна хорошая новость, на этой неделе я не нашла никакого дерьма на половике. Может, у моих соседей улучшился характер? Потому что у моей коллеги с работы очень… Целую тебя, любимый… жизнь не такая плохая…
Разговаривать, разговаривать, разговаривать – открыто, до боли…
Может, и правда нужно разговаривать – да только как с бухты-барахты заговорить о чем-то, о чем никогда не разговаривали? Это как нарушить какую-то договоренность… Делаешь вид, что ты малоразговорчивый, а потом у тебя рот не закрывается. Ешь этот чертов помидорный суп годами, потому что она готовит. А потом тебя рвет в ванной, чтобы ей не доставлять неприятностей… где тут смысл? Я чувствую себя так, словно нажралась помидорного супу, который не переношу. Но я выдержу. Не буду на себе сосредотачиваться. Есть столько вещей поважнее! Может, тебя поцеловать? Давно никого не целовала… Я тебя целую. Пока…»
И Сара поцеловала микрофон.
Прошла в дежурку и приоткрыла окно. Вечер был теплый, в окно ворвался варшавский ветер, издалека донося звук сирены «Скорой помощи» и смрад готовящегося ко сну города. Трамвай возвращался в депо, автобусы подбирали припозднившихся пассажиров в свое толстое брюхо. Зелень в фонарном свете двух галогенных ламп была почти изумрудной, особенно перед зданием радиостанции. Сара подперла кулаками подбородок и смотрела на город. Он оставался чужим для нее, но стал красивее. Весна везде. И тут тоже.
– Ева, что случилось? – отважилась спросить Сара.
Ева вошла в режиссерскую, опоздав почти на два часа. Такого Сара за ней не могла припомнить. Она бросила сумку на стол и тяжело бухнулась в кресло. Закрыла лицо руками.
– Ничего со мной не случилось, – буркнула она и хлопнула дверцей шкафа.
Все подскочили, за исключением пана Яна – он медленно повернул голову и опустил очки на кончик носа.
– Это видно. И что дальше? – Рафал, сунув нос в текст следующих новостей, нашаривал бутылку с минеральной водой.
– Взбешена. Я взбешена!
Рафал поднял голову поверх машинописного листа.
– Я тут ни при чем. Я считаю, что, конечно, когда женщина раздражена, то, в отличие от мужчины, она имеет на это полное право. Ба! Имеет право даже изменить, так как это означает, что она в поиске своей тождественности – в отличие от мужика, который прямиком движется в направлении достижения звания «сукин ты сын».
– Успокойся, Рафал, я просто не справляюсь со школой…
– Школу необходимо заканчивать в свое время, тогда это принесет меньше боли…
– Да речь не обо мне, а об Аньке.
Анька, кто это – Анька?
Рафал подвинул свое кресло к креслу Евы.
– Рассказывай. Когда человеку есть кому сказать три слова, то уже лучше! Что там с Анькой?
Сара делала вид, будто этого разговора не слышит, не важно, если она первой спросила, что случилось. Но ведь всегда так было, никто с ней не считался, а теперь Рафал изображает дружка Евы, хотя известно, что…
Но что именно было известно, этого Сара не знала.
– Ну и что с того, что сбежала с биологии, знаешь, какие дети…
– Но понимаешь, она говорила, что учительница противная, что ее вызывает, что ее терпеть не может, на что я, конечно же, не обращала внимания, если ребенок напроказничает, то всегда сваливает вину на кого-то другого.
– Ну… и?.. – Рафал в последнее время не жрал гамбургеров, абсолютно, будто бы его осенило, только арахис.
– Ну и я была сегодня в школе, чтобы поговорить с этой учительницей. Выяснить, спросить, что делается…
– Очень благородное решение. И смелое. Вернуться после стольких лет в школу, мне временами еще снится по ночам…
– Все в твоих силах. Разговаривала с этой учительницей. Разговаривала! – Ева фыркнула. – Она орала на меня, понимаешь? Что я чуть ли не ненормальная, если так воспитала дочку, что это за семья, что она психически больная, что она не потерпит чьих-то там замечаний в свой адрес. – И Ева закрыла лицо ладонями.
Ничего себе! У Евы есть дочь, которая ходит в школу. Сара не могла в это поверить.
– Это прекрасно! – обрадовался Рафал.
Идиот, абсолютный идиот, подумала Сара.
– Не смейся.
– Я не смеюсь, я ужасно серьезен. А знаешь, почему прекрасно? Потому что оказалось, что твоя дочка, прогульщица, права, сбегая с уроков. И не врет. У тебя можно сказать дочка, которая до сего времени неправильно получала выговоры за то, что не уважает той учительницы, помнишь, что было под конец прошлого учебного года? У твоей дочери был запрет на весь май, пока не исправится. Это также характерно. А эта учительница ее, конечно, ненавидит. И ты должна сейчас же написать письмо директору школы, что ты не желаешь, чтобы учительница к тебе так относилась.
