Меня обдало затхлым запахом давно не проветриваемого помещения. Я внесла чемоданчик вовнутрь и едва не поседела: стоило мне переступить порог, как в темноте помещения вспыхнул ярко-оранжевый свет.
Это была настенная лампа, похожая на продолговатый цилиндр. Только нити накаливания в ней не было, зато вовсю светилась густая маслянистая жидкость апельсинового цвета, которая плескалась за стеклянными стенками, как живая.
– Ну что ж, – вздохнула я, – добро пожаловать мне.
Тщательно заперла дверь и отправилась на разведку.
На первом этаже дома обнаружились две комнаты, выходящие в небольшой холл, и кухня с печкой, зажатая между ними. В противоположном конце я отыскала небольшую комнатку, открыв которую, едва не подпрыгнула от радости.
В этой комнатке стояла большая железная лохань и висел крохотный рукомойник – ну точная копия того, под которым я умывалась в детстве у бабушки в деревне.
Живём! Осталось только раздобыть воду и понять, как её тут нагревают.
На второй этаж вела лесенка, попасть на которую можно было как раз из кухни. Но наверх я пока соваться не стала: после всего пережитого меня терзала страшная усталость, и больше всего сейчас хотелось рухнуть на узкий диванчик в холле и забыться сном.
Но сделать этого я не могла. Помешала одна очень раздражающая вещь.
Пыль и грязь.
Этого добра тут было навалом. Лампы-цилиндры, висящие на стенах и вспыхивающие при моём появлении, услужливо подсветили мне просто королевские залежи хлама в каждой комнате.
– Чем же ты тут таким занимался, папочка? – не удержалась я от ехидного комментария, рассматривая кучу каких-то тюков, гордо громоздившихся на покосившемся столе. На полу мотались обрывки бумаги, щепки, стружка, обломки каких-то железных инструментов…
Украшением всего этого была деревянная рыба, водружённая прямо посреди кухни. Она была размером мне по пояс, но смотрела на меня с таким пренебрежением, словно была, как минимум, рыбьим королём.
Рыба меня доконала.
Я поняла, что не усну, пока хоть немного не приберусь.
К чистоте я относилась очень трепетно, и сама мысль о том, что придётся спать посреди такого кавардака, вызывала нервные мурашки по всему телу.
– Ну ладно, – деловито сказала я и засучила рукава, – отоспимся потом. Где у него тут швабра хранится?
В поисках швабры или хотя бы какого-нибудь захудалого веника, я обошла весь первый этаж. По дороге распахивала окна, чтобы хорошо проветрить комнаты – воздух внутри был спёртый и влажный, а мне только плесени на стенах не хватало.
Швабры нигде не обраружилось. В поисках неё я полезла за лохань… и подскочила от неожиданности, больно ударившись локтем об неё.
Со стороны двери донёсся громкий стук.
– Открывай, хозяюшка! – послышался с улице глухой мужской голос.
Кого там ещё принесло на ночь глядя?
Выкарабкалась из-за лохани, отряхнула юбку и подошла к входной двери. Протянула руку, чтобы повернуть ключ, но тут же одёрнула сама себя.
С ума сошла, Наталья Павловна? Ты одна в незнакомом месте, на дворе уже темень, а хочешь открыть дверь не пойми, кому?
В дверь опять постучали. На этот раз ещё более настойчиво.
Блин, глазка нет. И не посмотришь, кому это там так приспичило нагрянуть ко мне в гости…
Зато есть окошко рядом с дверью!
Я тут же подскочила к нему и выглянула наружу.
Около двери в свете фонаря маячил сухонький сгорбленный старичок. В руках у него была какая-то банка и небольшой свёрток.
Видимо, привлечённый движением в окне, он обернулся, увидел меня и радостно помахал.
Я перевела дух. Старичок выглядел совсем безобидным, ну, точь-в-точь настоящий домовой!
Отперла дверь и бодро сказала:
– Добрый вечер. Чем могу помочь?
– Да что ж ты как неродная-то, – хмыкнул старичок. У него оказался на удивление низкий и звучный голос, совсем не подходящий к внешности, – сосед я твой, Клаус Кох. Вот, Грета, жена моя, меня к тебе отправила, говорит, передай девочке от чистого сердца, так сказать. По-добрососедски. Она голодная, поди, с дороги-то, и худющая, ей кушать хорошо надо.
И протянул мне небольшую банку, в которой бултыхалась белая жидкость.
– Спасибо, – протянула я, беря её в руки и разглядывая, – это…
– Так молоко от Клары, коровы нашей, – словоохотливо пояснил Клаус, – как раз после вечернего подоя. Парное! Ты бери, бери, не стесняйся! А заешь вот этим.
С этими словами он сунул мне что-то плоское, завёрнутое в тканевую салфетку с бахромой. Я развернула её и увидела пару больших круглых лепёшек, посыпанных сыром. Они пахли ржаным хлебом и были ещё тёплыми.
Желудок немедленно свело, и я только сейчас поняла, насколько голодна.
– Спасибо вам огромное! – повторила я обрадованно, – Вы очень кстати! Проходите, давайте вместе молока выпьем.
И посторонилась, чтобы впустить его в дом.
Но Клаус покачал головой.
– Я этим молоком уже булькаю, – бесхитростно сообщил он, – мне бы чего покрепче… не завалялось там, случайно, у Годфри какой-нибудь наливочки?
И наклонился, чтобы заглянуть в дом сбоку от меня, как будто подозревал, что я прячу за спиной огромную бутыль.
– Ничего такого нет, – рассмеялась я, и лицо Клауса погрустнело.