— Господа, — начал он, усаживаясь за стол переговоров, — война окончена. Остается только оформить это юридически.
— На каких условиях? — спросил американский представитель.
— Очень простых. Полный вывод американских войск из Кореи в течение месяца. Объединение Севера и Юга под эгидой законного корейского правительства. Невмешательство США во внутренние дела Корейского полуострова.
Американцы переглянулись. Выбора у них не было.
— Согласны, — кивнул глава делегации.
Гоги улыбнулся, доставая из кармана готовый текст соглашения:
— Мудрое решение, джентльмены. Мудрое решение.
Через месяц последний американский солдат покинул Корею. Война, которая могла продолжаться годами, закончилась за три недели благодаря гениальной тактике одного человека, который научился превращать разрушение в созидание, а войну — в искусство принуждения к миру.
Последняя колонна американских войск растянулась вдоль дороги к порту Пусан на несколько километров. Грузовики, джипы, автобусы с солдатами медленно двигались к морю, где их ждали транспортные корабли. Гоги сидел на плече своего личного меха РА-101 — специально модифицированной машины с удобной кабиной наблюдения.
Десятиметровый робот стоял на возвышенности, откуда открывался прекрасный вид на дорогу. Американцы вынуждены были проезжать прямо под его взглядом — символичное напоминание о том, кто истинный хозяин этой земли.
— Красивое зрелище, — заметил Селельман, стоявший рядом на втором мехе. — Организованное отступление побежденной армии.
— Не отступление, — поправил Гоги, не отрывая взгляда от колонны. — Исход. Они покидают землю, которую никогда не понимали и не заслуживали.
В кабине меха было тепло и комфортно. Гоги расположил мольберт прямо у панорамного окна и начал набрасывать композицию. Быстрые, уверенные штрихи фиксировали увиденное — бесконечную ленту отступающих машин, согбенные фигуры солдат, серое небо над корейскими горами.
— Что рисуете? — спросил Пауль, подъехав ближе на своем мехе.
— Историю, — не оборачиваясь ответил Гоги. — Момент, когда старый мир уступает место новому.
Он добавил на полотно фигуру меха — величественную, неподвижную, господствующую над суетой отступления. Металлический исполин возвышался над человеческой массой как памятник грядущей эпохи.
Американские солдаты в грузовиках поглядывали на роботов с смесью страха и любопытства. Многие впервые видели мехов вблизи. Машины стояли неподвижно, но в их позе читалась скрытая мощь, готовность в любой момент прийти в движение.
— Они боятся, — удовлетворенно заметил Гоги, добавляя теней в изображение солдатских лиц. — Хорошо. Пусть страх станет их последним воспоминанием о Корее.
В колонне началась заминка. Один из грузовиков сломался, перегородив дорогу. Американские механики суетились вокруг машины, пытаясь устранить неисправность. Очередь растянулась, солдаты начали выходить из машин, разминать ноги.
— Помочь им? — иронично спросил Селельман.
— Зачем? — Гоги продолжал рисовать. — Пусть запомнят это унижение. Великая американская армия, которая не может починить собственный грузовик.
Он добавил на полотно эту сценку — суетящихся механиков, нетерпеливых солдат, офицеров, беспомощно размахивающих руками. Мазки становились резче, злее, передавая презрение художника к изображаемому.
Наконец грузовик завелся, колонна снова пришла в движение. Гоги переключился на другую часть композиции — дальний план с дорогой, убегающей к горизонту. Там, где асфальт терялся в дымке, он нарисовал корабли — черные точки на сером море.
— Знаете, что меня больше всего радует? — сказал он, смешивая краски на палитре.
— Что именно?
— То, как легко все получилось. Величайшая военная машина в истории человечества рассыпалась от нескольких умных ходов. — Гоги усмехнулся, добавляя мрачных тонов в небо. — Все их танки, самолеты, авианосцы оказались бесполезными против правильной тактики.
В середине колонны ехал штабной автобус с высокопоставленными офицерами. Гоги узнал генерала Риджуэя в окне — тот мрачно смотрел на дорогу, не поднимая головы. Поражение состарило американского командующего на десяток лет.
— Вот он, творец корейской трагедии, — Гоги тщательно прорисовал фигуру генерала на полотне. — Человек, который думал, что может силой навязать миру свою волю.
Он изобразил Риджуэя сломленным, унылым, с потухшими глазами. В этом портрете не было ненависти — только холодное презрение к побежденному противнику.
Солнце клонилось к закату, окрашивая колонну в красноватые тона. Гоги быстро ухватил это освещение, добавив на картину драматических красок. Отступление должно было выглядеть как сцена из препреисподней.
— Завершающий штрих, — пробормотал он, рисуя на переднем плане корейских крестьян, наблюдающих за отъездом захватчиков.
Лица крестьян выражали не радость, а усталость. Война закончилась, но шрамы останутся навсегда. Гоги передал эту горькую истину несколькими скупыми мазками.
— Готово, — сказал он наконец, откладывая кисть.
Селельман переместил свой мех ближе, чтобы рассмотреть картину.
— Мрачное полотно, — заметил он. — Но впечатляющее.
