— Мне было бы искренне жаль этого ребенка, — пробормотала Таня и, когда я посмотрела на нее, она добавила: — Не потому что его отец Орлов, а потому что она его крестная мама, — объяснилась она, взяв в руки стакан с соком, а после обратилась к Уле: — А где твой обед?
Ульяна одарила меня улыбкой и кокетливо захлопала ресницами. У меня не было ни сил, ни желания вступать с ней в полемику и спорить, поэтому я просто подтолкнула к ней свою еду, для которой у меня все равно не было аппетита. Но Таня покачала головой, вернула мне контейнер и обратилась к своей лучшей подруге.
— Нет, Уля. Леши здесь нет, так что у нее есть еда только для себя, — Таня указала в сторону кафетерия. — Иди и купи себе еды.
Уля надулась и показала ей язык. Но вместо того, чтобы посмотреть на нее, как она всегда делала, когда Ульяна выказывала ей свое недовольство, Таня просто проигнорировала ее и сосредоточилась на своей еде.
У меня болезненно сжалось в груди, когда я уставилась на них.
Мне хотелось плакать.
Заплакать и выпустить наружу переполнявшие меня эмоции.
Уля пошла покупать еду, а Таня продолжала молча есть рядом со мной. Я уставилась на свой сэндвич, испытывая противоречивые эмоции, от счастья до грусти.
Счастье от того, что я не потеряла своих подруг.
Грусть от того, что я теряла Лешу.
Девочки считали меня мечтательницей. Наверное, так оно и было. Потому что я продолжала мечтать о том, что для Леши скоро настанут лучшие дни. Что он изменится. Что его можно исправить.
А что, если я не смогу его исправить?
“Потому что иногда, когда с ребенком обращаются жестоко, его разум становится извращенным и он становиться таким же жестоким по отношению к другим.”
Грусть победила в этой борьбе и начала захлестывать меня.
— Сегодня у них были аппетитные на вид булочки, — радостно сообщила Уля, вернувшись с подносом. — Я купила по одной для каждой из нас, — она начала раздавать их. — С черничным вареньем для меня. С клубничным — для тебя, Таня. И с абрикосовым для…
Уля запнулась и в ужасе уставилась на меня. Таня повернулась ко мне и ее глаза расширились. Обхватив меня за плечи, она притянула меня к себе и заставила положить голову ей на плечо.
— Просто выпусти это, Ксюша, — пробормотала она. — Выпусти.
Так я и поступила.
Я выпустила все накопившиеся внутри меня эмоции наружу.
33.3. Новый план
— Что ты читаешь?
Даня застыл с телефоном в руке. Друг сидел, скрестив ноги, на моей кровати, а потому мне стоило только наклониться вперед, чтобы разобраться в том, что я увидел в телефоне Громова, но тот быстро выключил дисплей.
— Что такое “цундере*”? — продолжал расспрашивать я.
— Что?
Я нахмурился, затем повернулся, чтобы взбить подушки позади себя. Мой взгляд упал на Рябинина. Он сидел на диване, скрестив руки на груди, и спал, накинув капюшон. Я откинулся на подушки и повернулся к Громову.
— Ты читал что-то о цундере, — сказал я ему.
— Я даже не понимаю, о чем ты говоришь, — соврал Даня.
— Так ты у нас теперь… Как это называется… Виабу**?
Даня выпрямился и бросил на меня злобный взгляд.
— Нет, блять. Мне просто нравится японская культура.
Я ухмыльнулся.
— Я думал, что единственное, что тебе нравится в Японии — это спать с Гра…
Боль, промелькнувшая на лице Дани, оборвала меня на полуслове, и я молча уставился на друга.
Чувство, которое мне не нравилось, вновь начало терзать меня.
Нет.
Ни за что, блять.
Я этого не сделаю.
— Дань… — начал было я, но Громов прервал меня, вымученно улыбнувшись.
— Ты все чаще стал сидеть без кислородной маски.
— И? — не понял я, к чему он это заметил.
— Без нее ты выглядишь лучше.
Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Когда я открыл глаза, Даня опустил взгляд, сцепив напряженные пальцы. Мне не нравилось печальное выражение лица Громова. И мне не нравилась причина такого выражения, потому что я знал, что в этом опять-таки была моя вина.
— Да, я тоже так думаю, — наконец сказал я.
Даня поднял голову и улыбнулся.
— Значит, тебя скоро выпишут отсюда? Мы должны это отпраздновать.
— Не надо ничего праздновать.
— Зануда, — Даня прищелкнул языком. — Давай устроим вечеринку. Вам с Ксюшей не помешает повеселиться и расслабиться.
В этом был весь Даня, пытавшийся подбодрить меня, несмотря на то, что сам был явно несчастен.
— Я подумаю, — пробормотал я и Громов похлопал меня по ноге.
— Я воспринимаю это как “да”.
Друг встал с кровати и подошел к столу, уставленному яствами. В основном это были торты и пирожные, которые приносила Ксюша. Даня вернулся, но вместо того, чтобы сесть обратно на кровать, он придвинул стул и, сев на него, принялся есть шоколадный кекс.
Я был рад, что Ксюши здесь не было и она наконец-то была занята чем-то нормальным. Я больше не хотел видеть ее такой же грустной, как и Громова. Мне вообще не нравилось заставлять кого-либо грустить.
Я облажался.
Я облажался с Ксюшей. Я облажался с Даней.
Я облажался со всеми, кто был в моей жизни.
Я только и делал, что тянул их за собой на дно.
