— Мы с тобой братья, конечно, пойду, — хуррит обнял меня: — Вчера я разговаривал с нашим «окасаг» — многие из моего рода готовы следовать за эти горы, — хуррит махнул на север в сторону кавказского хребта. — Говорят, там живут дикие люди, но разве мы боялись встречи с врагами?
Для проведения пхегата требовалось много места — прибыли «окасаги» всех родов. Как и раньше, пхегат проходил на открытом месте, чтобы вместить всех. Говорить имели право только старшие представители родов, младшие могли присутствовать и слушать. Солнце уже стояло высоко, когда пришёл человек от Эрби с требованием явиться на народный суд. Ещё одним непреложным законом пхегата -было появление на суде без оружия. Оружие было запрещено для всех, даже для правителей хурритов. На время проведения пхегата прекращались все распри — даже кровники могли находиться лицом к лицу, не имея права мстить.
Я едва не присвистнул, когда оказался на площади перед дворцом. Для проведения пхегата это место выбрали не случайно — здесь могли разместиться тысячи людей. На суд надо мной собралось не меньше полутора тысяч человек, видны были войлочные шапки эсоров и тюрбаны сангаров. Они находились на периферии, но составляли внушительную группу.
— Шакалы что здесь делают, — недовольно прорычал Этаби, но действовать не решился. Неписанный закон хурритов разрешал присутствие на пхегате любому желающему, даже чужеземцу.
«Окисагов» или старейшин родов я насчитал двадцать семь. Только они сидели на маленьких, нагретых солнцем камнях, все остальные, включая самого Эрби, стояли.
— А где жена Шутарны?
— Женщины на пхегат не допускаются, вместо них выступает отец, муж, брат или сын, — пояснил хуррит, оглядывая толпу свирепым взглядом.
Один из «окисагов» поднял руку, призывая к тишине. Его старческий голос едва можно было расслышать:
— Мы сегодня собрались, чтобы выслушать обвинения Эрби, сына Шутарны из рода Харанни. Чужеземец здесь?
— Здесь, — ответил Гиссам, видимо исполняя роль модератора этого суда.
— Говори, сын Шутарны, — старик замолк. Эрби вышел вперёд, став перед «окисагами» изложил свою версию насчёт отравления. После своей версии Эрби дополнил её словами матери, которая первой обнаружила покойного. Следующим выступил Гиссам, показавший, что незамедлительно был вызван стражей, а в зале Шутарны кроме него находились только Эрби и вдова.
— Где это снадобье? — перебил Гиссама один из стариков с густой бородой до пояса. Тыквенная бутыль появилась мгновенно, словно этого вопроса только и ждали.
— В ней яд? — Вопрос «окисага» не был адресован кому-либо конкретно, но ответил Гиссам:
— Яд, наши лекари проверили и уверены, что это яд.
— И этим ядом был убит наш правитель Шутарна, сын Артадама?
— Да, — уверенно ответил Гиссам, метнув в мою сторону злобный взгляд.
— Как быстро действует яд? — Вновь заговорил старик с белой бородой.
— Когда я пришёл, снадобье даже не успело высохнуть на его руках, — ответ удовлетворил «окисагов». Гиссам отошёл в сторону, бутыль осталась перед стариками, словно все брезговали до неё дотронуться.
— Пусть выйдет чужеземец? — я еле расслышал слова старика, но Гиссам продублировал их, колыхаясь своим тучным телом.
— Ты знаешь язык хурре? — я стоял перед стариками, которые собирались вынести решение жить мне или умереть.
— Знаю, — за полтора года жизни среди хурритов я сносно говорил на языке, постепенно забывая язык Халов.
— Ты дал это снадобье Шутарне, сыну Артадама?
— Его привёз мой караванщик из земли фуралов по моей просьбе. Правитель болел, его руки отказывались ему повиноваться, он с трудом мог оседлать своего коня.
По рядам собравшихся прокатился гул: виданное ли дело, чтобы хурре не мог оседлать лошадь.
— Ты лжёшь, — Эрби выскочил в круг, но ретировался под грозными взглядами старейшин.
— Кто ещё знал о недуге правителя? Может, Гиссам, его ближайший помощник? — Этот старик выглядел моложе других, его злобный взгляд сверлил меня с неприкрытой ненавистью.
«Этот точно против меня», — пронеслось в голове. Вслух ответил, понимая, что выглядит это странно:
— Шутарна просил не говорить о его недуге. Я не знаю, знал ли Гиссам о его проблеме.
— Правитель никогда не жаловался на здоровье. Он был здоров как быки Тешуба и мог бы прожить ещё долго, но ты отравил его, — «окисаги» прикрикнули на Гиссама за выступление, но его слова упали на благодатную почву. Даже в глазах белобородого старика появился холод, факты свидетельствовали против меня. Этаби говорил, что на пхегате не бывает долгих разбирательств: выслушивают обе стороны и выносят вердикт обычным голосованием. А судя по лицам «окисагов» мои шансы стремительно уменьшались. На минуту воцарилось молчание, я решил воспользоваться моментом, чтобы переломить ситуацию.
— Могу я сказать, уважаемые? — Приложив правую руку к груди, изобразил лёгкий полупоклон.
— Говори, — в глазах белобородого сверкнула искорка.
— У меня вопрос к Гиссаму.
— Гиссам, отвечай, — самый старый «окисаг» тоже немного приободрился. Бывший поверенный Шутарны и его правая рука, стал рядом со мной.
