Может быть, потому и не очень люблю спектакли, что сама их, униженно, вынужденно, ничтожно, бесстыдно устраивала. Нет, ни при каких обстоятельствах жизни, ни при какой жестоковыйной власти не имеет права человек доводить себя до лишения рассудка. А в особенности — уничижать свою душу до болезни, ибо душа — принадлежит Богу. Но, наказав меня, Он меня и пожалел, и вот я, живая, и думаю в Швейцарии о «Петербургских сновидениях» по роману «Униженные и оскорбленные».
Видимо, красивому и в старости Завадскому не понравилась откровенность, с какой я отозвалась о его постановке: «Юрий Александрович, все было бы сверх всяких похвал, кабы перед началом действия вы не вещали в динамик, что Достоевский не верил в Бога и тому подобное». На объяснения Завадского: «так надо…» — я, каюсь, по-максималистски, несправедливо-высокомерно дернула плечом. А ведь такое времечко было, — вынуждало Завадского в черный квадрат динамика открещиваться от религиозности Достоевского.
А у Эфроса мы с Липкиным видели замечательные — «Женитьбу» Гоголя, «Месяц в деревне» Тургенева, а еще «Отелло». Спектакль, по-моему, иначе назывался. Мог бы называться и «Яго», сложный и подчеркнутый Эфросом современный характер которого задал шекспировской драме свежую остроту. Липкин, особенно в молодости, был театралом. А я лишь во время войны водила раненых из челюстно-лицевого госпиталя, где как раз и сорвала голос, на оперу «Евгений Онегин», которую давали аккуратно раз в неделю. В оперу ходили и тыловые генералы с генеральшами. Однажды, когда тенор-Ленский дал петуха, сразу из двух лож донеслось, как будто генеральши в кино находятся: «Звук, дайте звук!». Так что в театре я не сильная понимательница — хотя не те генеральши, и не те зрители, которые нам с Липкиным встретились в санатории Горячинска на Байкале.
…………
В 74-м и в 75-м годах Липкин переводил бурятский эпос «Гэсэр», за него ему присвоили звание заслуженного деятеля. После газеты «Московский литератор», где в 79-м, громя «Метрополь», Сергей Михалков высказался, что народы СССР подождут другого Липкина, «Гэсэр» отдали крепкому прозаику Владимиру Солоухину, но слабому стихотворному переводчику, и «Гэсэр» вышел в халтурном переложении. Но до «Метрополя» еще было далеко, и Липкина два лета подряд приглашали работать и отдыхать на берегу Байкала. Горячий источник, окруженный одноэтажными санаторскими корпусами, находился в густохвойной тайге, серооблачной от комаров. Меня, курящую, комары не слишком заедали. Но Липкина! Когда мы с ним шли к Байкалу, я, разгоняя над липкинской лысиной комаров, затягивала песню: «Вьется наша тесемочка По таежной тропе, я люблю тебя, Сёмочка, Человека в толпе».
«Человек в толпе» — название его стихотворенья. Липкин мне говорил, что свою первую книгу оригинальных стихов, счастливо вышедшую в год нашей с ним встречи навеки, он первоначально назвал «Человеком в толпе», подчеркивая свою затерянную человеческую судьбу, свою обыкновенность, свою неотличимость от других. Но куратор поэзии в «Совписе» Борис Соловьев, отлично знавший русскую изящную словесность, был против «Человека в толпе» — как бы не спутали с работой Ницше «Человек и толпа», и у Липкина в его 56 лет вышла первая книга под заголовком «Очевидец». Борис Соловьев — не лауреат Ленинской премии Егор Исаев, который понятия не имел, кто такая Руфь. Невежество простительней карьерного цинизма куратора поэзии, приватно читавшего наизусть в 60-е все еще запрещенного Гумилева. В 65-м году, когда я уже получила в «Совписе» 60 % гонорара за рукопись, пожилой краснолицый Борис Соловьев вызвал меня:
— Уберите все эти хорошие стихи, — отметил минусами, — их в книге — 80 %, они с религиозными мотивами, ненужными нам и вредными для народа, к тому же упаднические, и дополните книгу плохими стихами, вы пишете много и плохих — у вас тоже много, знаю как специалист по Блоку. Нам не нужны вторые Ахматовы и вторые Цветаевы.
Припертая безденежьем, я, стыжусь, не забрала рукопись и только нашлась воскликнуть:
— Вам и первые не нужны!
Этот диалог слышал находившийся в приемной стихотворец и философ мне неизвестно в какой области Вадим Рабинович. И теперь если встречаю его в доме творчества или на каких-нибудь вечерах, где он, как и на различных тусовках, бывает, видимо, часто, а я раз в два года, Рабинович меня приветствует: «Нам не нужны вторые Ахматовы и вторые Цветаевы!». И пересказывает рядом стоящим или сидящим, как я ответила Соловьеву: «Вам и первые не нужны!» — и смеется всем своим выпирающим животом, неясно с кем согласный — с уже давно почившим Соловьевым или со мною, устойчиво живой.
