Настины подружки, забыв о торте, столпились около сцены. Подошла Арнина теща, Толик Глазов, еще несколько мужиков. Мишка огорченно отодвинул от себя блюдечко с тортом, налил и выпил один за одним два бокала вина и тоже пошел к сцене. А Олег уже искал его глазами. Встретил его сердитые глаза, удержал их на несколько секунд своим взглядом. Потом потупился и начал длинный мелодичный перебор.
- Ни хрена себе! – выдохнула одна из сестер-близняшек.
- Тихо, Люб! – одернула ее Алина.
- «Бэссамэ, бэссамэ мучо
Комо си фуэра эста ночэ, ла ультима вэз», - Марго пела несильно, но очень точно. Недостатки октавы искупались чувственным придыханием. Публика затаила дыхание.
- «Бэссамэ, бэссамэ мучо
Ке тэньго мьеддо тенерте и пэрдэрте деспуэс», - баритон Олега бархатно перебирал мелодичные нерусские слова.
Мишка ни из каких соображений не должен был бы знать перевода этих строк. Но он этот перевод знал. Медсестричка Галочка в Кулябском госпитале, с которой он после ранения крутил короткий роман, была без ума от Иглесиаса*. Бесконечно меняла в плеере три его диска, держала под стеклом стола с десяток его фотографий и читала Мишке нараспев этот романс по-испански и в плохом переводе по-русски. И теперь Мишка в толк не мог взять: зачем Олег начал петь эту романтичную, красивую песню с едва знакомой теткой, так явно и навязчиво к нему клеящейся?
Два голоса слились в едином порыве:
- «Кьэро тэнэртэ муй серка
Мирармэн ту сох ос верте хунто ами».
Мишке горло сдавило спазмом. Он резко развернулся и хотел было уйти. Но за его спиной стоял Арни и, когда Мишка пытался протиснуться мимо, не сдвинулся с места, шепотом цыкнув:
- Тихо! Не толкайся. Дай послушать!
Когда песня закончилась, слушатели захлопали и загомонили. Мишка, раздвигая людей, стал пробираться на выход. Но за спиной его прозвучал голос Олега, теперь ближе наклонившегося к микрофону:
- Я пел для своего Любимого человека. Кто меня знает, поняли, о ком я говорю!
А потом в микрофон же ворвался жизнерадостный голос Лёхи:
- Хватит бабских песен, Олег. Давай – нашу!
- Давай! Давай! – подхватило несколько голосов.
Гитара начала новый перебор. И голос Олега вступил, сильно и четко:
- «Серыми тучами небо затянуто
Нервы гитарной струною натянуты
Дождь барабанит с утра и до вечера
Время застывшее кажется вечностью»*.
К сцене подтянулась вся заводская компания. И припев энергично грянуло уже с десяток голосов:
«Давай за жизнь, давай, брат, до конца
Давай за тех, кто с нами был тогда
Давай за жизнь, будь проклята война
Давай за тех, кто с нами был тогда».
Мишка, украдкой смахнув слезы, вернулся к сцене. Большая часть девчонок, военными песнями не интересуясь, вспомнила о своих тортах. А заводская компания, стоя, сидя на сцене, кто-то – даже положив руку на плечи друг другу, вкладывала «древнерусскую тоску» в замечательные слова:
«Давай за них, давай за нас
И за Сибирь и за Кавказ
За свет далеких городов
И за друзей, и за любовь».
Закончив последний перебор, Олег отложил гитару и, найдя что-то в своем телефоне, протянул его Арни. Тот, взглянув на экран, передал аппарат старшему брату. Через десяток рук Олегов «самсунг» добрался и до Мишки. На экране была открыта его, Мишкина, фотография в парадной военной форме, теперь уже с трудом застегивающейся на раздавшихся плечах, с боевой медалью на груди. Фотку сделал Олег, когда они ездили в Питер на День пограничника. Мишка взглянул на фотку, закрыл ее и протянул мобильник Олегу.
Гитару упаковали. Народ рассеялся: кто ушел к столу, кто уже в дверях прощался с хозяевами праздника. Олег отряхивал испачканную мелом на бильярде полу пиджака. Мишка стоял перед сценой и ждал его. И только Севка всё сидел на сцене, как сидел во время песни, и, уткнувшись лбом в колени, плакал. Подошла его Тамарка и толкнула носком туфельки его ботинок:
- Сев, вставай!
- Пошла ты! – глухо ответил Нечаев, не поднимая лица.
- Что с ним? – озабоченно подрулила Арнина теща.
- Упился в сопли. Что, не видно, что ли? – презрительно фыркнула Тамара.
Севка вскочил и резким движением притянул ее к себе за ворот платья:
- Ты, сука! Сколько будешь кровь мою сосать?
Тамарка взвизгнула. Нечаева схватили за руки. Он рванулся:
- Отпустите, сволочи! – и, не оборачиваясь, ни с кем не попрощавшись,вышел из зала.
