Сейчас уже мало кто знает и тем более, помнит, что экранизация ставшей знаменитой повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики» вначале предназначалась другому режиссеру и другой студии. Не Михаилу Калику на «Мосфильме», а Артуру Войтецкому на Ялтинской киностудии художественных фильмов.
Я жил тогда в Ялте в гостинице «Ореанда» и с трудом дорабатывал сценарий сказки. Балтер жил в Доме творчества Литфонда и ждал решения студии по сценарию «До свидания, мальчики». Он был старше меня на 21 год. Несмотря на такую разницу, могу сказать, мы тогда подружились. Уж не знаю, что он нашел во мне. А я тянулся к нему, настоящему фронтовику, как позже Гена Шпаликов будет тянуться к Виктору Некрасову.
«Я прошел войну от ваньки-взводного до майора», – рассказывал он. Где-то написал: «В феврале 1942 года под Новоржевом 357-я стрелковая дивизия попала в окружение. В этой обстановке самой большой опасности подвергались коммунисты, войсковые разведчики и евреи. Я был начальником разведки дивизии и евреем. Тяжело раненный, я вступил в партию».
Наконец, было назначено обсуждение худсоветом уже, по-моему, режиссерского варианта их с Артуром Войтецким сценария. Решающего обсуждения. Потому что были противники. Из числа нестудийных членов худсовета, местных чиновников и заслуженных деятелей ялтинской культуры. Я был тоже приглашен. Как молодой и многообещающий сценарный кадр. Знали бы они, что я им приготовлю, не приглашали.
Уже довольно скоро по ходу обсуждения стало понятно, что сценарий вряд ли будет принят. Тогда я попросил слова. Но перед этим увидел на висящем напротив меня календаре с портретом Ирины Скобцевой – такие выпускало Бюро пропаганды советского киноискусства – тогдашнюю дату. 9 марта 1963 года.
Ровно десять лет со дня похорон Сталина.
Именно это стало основой драматургии моего выступления в защиту сценария.
Вспоминая сейчас это довольно серьезное для моей дальнейшей сценарной деятельности событие, понимаю, что и тогда меня, как и других вгиковцев, постоянно волновало, каким же должно быть это самое «послесталинское» кино…
Директор студии менялся в лице, а сидевшая рядом со мной неизвестная дама с прической в виде закрученной на голове толстой косы что-то нервно строчила в блокноте. Как потом выяснилось, это была специально командированная в Ялту из Киева представительница Госкино УССР. Самого косного из всех республиканских. И самого непрофессионального. Говорили даже, что председателем там был бывший директор баннопрачечного треста.
Надо добавить, что все это происходило на весьма неблагоприятном фоне.
После скандальных встреч Хрущева с интеллигенцией подобные, но уже на уровне главных республиканских руководителей встречи прошли повсюду. И, конечно же, в Киеве. Где дама с косой и доложила с возмущением о идеологической диверсии молодого москвича.
В общем, сценарий Балтера закрыли. Но попутно закрыли и нашу сказку, в которой тут же усмотрели двусмысленность. Это было мое первое, но далеко не последнее столкновение с властью в кино.
А тогда это привело к тому, что мой первый поставленный художественный сценарий состоялся только в 1970 году, через семь лет после того обсуждения.
Что же в то, так называемое оттепельное время, хотела власть – не от меня лично, я ее тогда мало интересовал, – а вообще от сценаристов, от кино?
Хотите снимать драмы? Пожалуйста! Хотите «ставить проблемы»? Нравственные? Производственные? Сколько угодно. Острые конфликты? Никаких возражений. Уже забыто удивительное изобретение «ждановского» времени в искусстве – конфликт хорошего с лучшим. Или лучшего с хорошим? Можно и так, и так.
Положительный герой, отрицательный? Забудьте эту упрощенческую терминологию! Есть хорошие и плохие люди. Хороший может быть сложным, у него могут быть недостатки, которые он, конечно, преодолеет под руководством автора. Могут ли быть достоинства у плохого? Кажется, да. Но к финалу в результате драматургического поворота мы поймем, что это была лишь мимикрия.
Все так? Договорились? Только не забывайте, что есть такая штука, которая называется – идеология. Принятая как догма.
