Конечно, нет, не повлияло. Но, может быть, заставило задуматься?
Хуциев всегда был чрезвычайно любопытен ко всему на свете. Он чувствовал жизнь, он хотел ее обновления, он знал, что в новой жизни есть нечто, что нужно узнать, открыть для себя, для своего кино. Потому и потянулся к Шпаликову.
До встречи со Шпаликовым, организованной «с легкой руки» Михаила Ильича Ромма, который был необычайно внимателен к молодым талантам, он уже сделал на Одесской студии два фильма. «Весна на Заречной улице» и «Два Федора» с первой главной ролью в кино Василия Шукшина. И сразу стал заметен совершенно своим – «хуциевским» – стилем. В «Заставе» этот стиль, эта форма, этот киноязык получили свое самое сильное воплощение…
Как кино волшебным образом рождается из воздуха я впервые увидел в большом павильоне Студии Горького на съемках «Заставы Ильича».
В декорации квартиры героини нас много – молодых и разных. Еще не началась «вечеринка». Уже привыкнув к съемкам и друг к другу – трепались о чем-то своем, шутили и обсуждали легкомысленные планы на приближающийся перерыв, не особо думая о «содержании сцены».
Тем временем Марлен движется среди нас – по рельсам – на операторской тележке рядом с оператором Ритой Пилихиной, рядом с камерой. И лицо у него… Сейчас – по прошествии очень многих лет – пытаюсь найти точные слова…
Усилие памяти и вдруг… Эврика! Лицо у Марлена – увлеченно хитрое. Да, именно так! Как будто он, лукавый демиург, знает и уже даже видит какую-то тайну всего того, что будет происходить на площадке после возгласа «Мотор!»
Помните, конечно, такую игрушку в детстве? Калейдоскоп. Картонная трубка, внутри цветные стеклышки, осколки. При каждом повороте ее каждый раз новые сочетания, новые неожиданные узоры.
В невидимую трубку-калейдоскоп смотрит сейчас Марлен.
Поворот – новый узор. Пошептавшись с Ритой, всех нас отправляет по новым местам. Снова поворот, и еще раз, и еще. На площадке, наконец, возникает нужный ему ритмический порядок беспорядочной молодой вечеринки. Пластический образный смысл, казалось бы, бессмысленных сочетаний и перемещений.
Можно снимать! Дирижировать незаметно – вот оно волшебство! – живой подвижной динамикой мизансцен. Для того времени, а по-моему, и для нашего, совершенно новаторской.
В перерывах Марлен, ни на минуту не останавливая внутреннюю работу воображения, расчета, интуиции, всего того, что и есть режиссура, иногда брал меня с собой. Ходить рядом по коридорам студии и говорить. Не думаю, что я так уж был ему нужен как советчик. Да и говорил он скорее с самим собой, а не со мной.
Он старше меня на пятнадцать лет. Я студент ВГИКа. Он уже известный режиссер. Но как-то необычайно близок – вне возраста. В этих прогулках по коридорам незаметно переходим на «ты». До сих пор горжусь этим. Тогда – грешен – мог с кем-то в институте щегольнуть – небрежно:
– И тут Марлен мне сказал…
– Какой Марлен?
– Хуциев.
– Тебе? Хуциев? Врать-то не надо!
Впрочем, первый раз я увидел Хуциева раньше. Тогда они со Шпаликовым только начинали работать над сценарием «Заставы».
Наше обычное вечернее шатание по Москве. Наташа Рязанцева, подруга, вгиковская сценаристка, тогда жена Шпаликова, Саша Княжинский и я. Гена, не предупредив хозяев – для него это было нормально – приводит нас в Подсосенский переулок, где в двух комнатах коммунальной квартиры живет Хуциев с женой Ирой, сыном Игорем и старенькой тещей.
Мы – конечно, кроме Гены – смущены, зажаты. Марлен – настоящий тбилисец – так искренне и весело рад, словно знал заранее, что мы появимся и примем участие в вечернем дружеском застолье.
В туманной памяти – комната, стол, наверняка, бутылка вина, какая-то закуска. И красивый человек с гитарой во главе стола. Он поет и свистит.
Пройдет несколько лет, и так же замечательно он будет свистеть уже не за столом, а на экране. Старший лейтенант Петр Тодоровский в роли старшего лейтенанта Владимира Яковенко. В одной из самых лучших картин Хуциева «Был месяц май».
Когда Федерико Феллини приехал в СССР с картиной «Восемь с половиной», первое, о чем он попросил – о встрече с Хуциевым.
