Надо полагать, перепады его карьерного роста в советском кино зависели от отношений с кураторами в «конторе», где после смерти Сталина менялись начальники и настроения.
«Впрочем, папа никогда прямо не говорил о контактах с КГБ, – пишет сын в книге, – я обо всем догадался много позже, когда стал задумываться, почему реэмигранта, приехавшего из Америки, отправили в загранкомандировку в Берлин, а потом предложили в Москве хорошую должность»…
Вот такой человек встретился с Чухраем на троллейбусной остановке.
Очень скоро они поняли – их объединяет глубокое беспокойство тем кризисом, который, по их убеждению, существует в советском кинематографе. В экономике, планировании, производстве, в инновационных идеях и принципах.
Они сразу сошлись на том, что «двигателем прогресса» должна быть личная заинтересованность. Ведь одна из самых острых проблем отечественного кино – отсутствие материального стимула творческой группы к зрительскому успеху фильма. Существуй этот самый стимул, наверняка, повысится художественный уровень выпускаемых фильмов.
Идея, конечно, довольно необычная в рамках советской плановой экономики, но, как оказалось, перспективная.
Наш «Дом творчества» в подмосковном Болшево – увы, уже давно бывший – это главный корпус, где проживающие кинематографисты осуществляли творческую деятельность, ели, пили, спали, играли на бильярде, смотрели фильмы в кинозале, играли в преферанс и трепались в столовой.
Еще на территории стояли три коттеджа – разноцветные финские домики. Три комнаты, разделенные звукопроницаемыми стенками, маленький холл с телевизором и холодильником, туалет и душевая.
В один из моих приездов меня поселили в «зеленом», что ближе к речке. Я оказался там не один. Соседом – за стенкой – был Григорий Чухрай.
К появлению моему он отнесся без интереса, мы только здоровались. Я не подумал объяснять это разностью возраста и положений. В нем не было и тени чванства и высокомерия, с которыми приходилось сталкиваться по молодости лет.
Не до меня, готовится к новому фильму, догадывался я, возможно, работает над режиссерским сценарием. А сам я только что отправил на «Ленфильм» новый сценарий, ждал решения, волновался, томился и старался меньше бывать в коттедже, чтобы не мозолить глаза великому режиссеру.
До сих пор жалею, что постеснялся тогда признаться – его «Сорок первому» я во многом обязан решением поступить во ВГИК.
И вот чуть ли не с первых дней соседства, тихо возвращаясь вечером в коттедж, чтобы лечь в кровать с книгой, я стал слышать нечто странное за стеной. Чухрай говорил с кем-то. Предположить, что этот кто-то незамеченно для меня поселился рядом с ним, я не мог. Только что я видел через полуоткрытую дверь – он в комнате один, за письменным столом.
Все выяснилось довольно скоро. В одно утро он отправился в душ, дверь к себе оставил открытой. И я, не в силах побороть преступное любопытство, заглянул в комнату. И увидел его собеседника.
На столе лежал диктофон.
Нет, не соображения и находки для режиссуры какого-то нового фильма доверял он ему. Изучив фильмографию, я понял, что именно тогда он уже несколько лет находился в добровольном и вполне осознанном простое.
Что же тогда?
Может быть, он набрасывал заметки для своей будущей книги воспоминаний и размышлений, которую назовет «Мое кино»?
