26 дней диктовки романа Достоевским 19-летней Анне Сниткиной хватило ему не только на то, чтобы закончить роман в срок и избежать унизительной кабалы. Чувство, возникшее между писателем и «стенографкой» с каждым днем все явственнее перерастает в любовь. В тот день, когда они сдают роман под расписку в полицейском участке, Достоевский просит Сниткину стать его женой.
Согласился я на предложение Вайнштока сразу же и очень смело. Но как только стал думать, как справиться с такой невероятной для меня задачей, смелость сменилась растерянностью. Главным для меня стал вопрос: а как будет говорить Достоевский на экране, какими будут его диалоги?
Не мог я себе позволить говорить за Достоевского. Что же делать? Я уже был готов отказаться от сценария. Но тут – эврика! В голову приходит совершенно неожиданная идея. Письма Достоевского! В них он такой же живой, естественный, каким, возможно, был и в разговорах с разными людьми. В письмах высказывается его характер, его мысли и чувства.
Перечитываю все пять томов писем – тот еще труд. Нахожу наиболее разговорные фразы, которые могут совпасть с происходящим в сценах.
Выписываю, перепечатываю все на машинке, вырезаю каждую фразу ножницами и начинаю перекладывать их на столе, монтировать в соответствии с заданным изначально сюжетом. И сюжет становится живым. На всем протяжении сценария, потом и фильма, Достоевский ни разу не говорит моими словами.
Но судьба распорядилась таким образом, что мой первый после окончания ВГИКа серьезный сценарий не стал моим первым фильмом. Точнее сказать, не столько судьба, сколько отдел культуры ЦК КПСС.
Сценарий был хорошо принят в мосфильмовском Первом объединении, где художественным руководителем был Григорий Васильевич Александров. Сценарий прошел фильтр Госкино.
Тем временем режиссер Самсон Самсонов, для которого, собственно, предназначался сценарий, решил, что обе женские роли, Анны Сниткиной и Аполлинарии Сусловой, драматическую связь с которой перед этим писатель разорвал, будет играть его жена, известная актриса Маргарита Володина.
На наш взгляд это было неправильно, мы с Вайнштоком воспротивились. И остались без режиссера. Стали искать. Говорили, помнится, с Кончаловским. Но тут сценарием заинтересовались в ЦК. Уже не помню, но не исключено, что сам Вайншток, думая обрести поддержку такого уровня, каким-то образом и через кого-то передал туда сценарий.
Казалось бы, что идеологически опасного было в любви Достоевского и Сниткиной? Но дело было, конечно, не в любви, а в самом Достоевском. Вернее, в отношении к нему однофамильца Аполлинарии, главного идеолога партии Михаила Андреевича Суслова. Оно было сложным. В какой-то момент по его распоряжению даже было приостановлено издание полного собрания сочинений писателя.
Сам член Политбюро и секретарь ЦК вряд ли читал сценарий, но подвластные ему товарищи из отдела культуры рекомендовали с реализацией кино о Достоевском не торопиться. Студия и не торопилась. И продолжалось это десять лет.
Наше довольно долгое – все-таки пять картин вместе – сотрудничество с Вайнштоком уже закончилось. Я уже сделал на Ленфильме вместе с Ильей Авербахом картину «Объяснение в любви». Но тут Вайншток, в котором неукротимая энергия не угасла с возрастом, неожиданно для меня возродил сценарий «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского».
Вряд ли Суслов, который и в эти годы продолжал безраздельно властвовать в идеологии, изменил свое отношение к Достоевскому, но тем не менее собрание сочинений вновь выходило. Да и состав отдела культуры ЦК поменялся. Новые товарищи сочли возможным сценарий разрешить. Но вот только не каждому режиссеру его можно было доверить.
Доверили! Герой Социалистического Труда, автор – вместе с И. Хейфицем – знаменитых картин «Депутат Балтики» и «Член правительства». А уже один – «Высота» и «Анна Каренина». Александр Григорьевич Зархи.
Для разговора с ним Вайнштоку далеко ходить не пришлось. Оба они жили в районе метро «Аэропорт», месте поселения писателей и кинематографистов.
«Герою Соцтруда можно», – видимо, решили товарищи из ЦК…
