Евгений Котов, будущий директор киностудии им. Горького, стал заместителем ответственного секретаря. Для меня же штатной единицы литературного направления не нашлось, и я был зачислен на свободную. Так я стал переводчиком с казахского языка.
С казахского не переводил, но работал, как говорится, честно. Правил сообщения корреспондентов с мест, то есть иногда писал за них. Сам писал заметки, в которых то победно информировал о студенческих инициативах в целинных совхозах, то высмеивал лодырей, бичевал прогульщиков. И незаметно для себя учился писать, излагать мысли.
Уже вечером, когда мы получали из типографии, которая была в этом же здании, свежую утреннюю полосу, приходила симпатичная рябая казашка в босоножках. Перед ней выкладывали полосы, пахнущие типографской краской, ставили чай в пиале и конфеты-подушечки в вазочке.
Скинув босоножки, она просматривала завтрашнюю газету, сверяясь с пухлой, засмотренной книгой, где перечислялись все установленные запреты. При этом, не отрываясь, ухитрялась добродушно сплетничать с нашими, такими же симпатичными редакционными тетками уже не комсомольского возраста.
Конечно, я тогда и не представлял, что с цензурой, уже другой, не добродушной и босой, попивающей чаек, а невидимой, но зоркой, мне предстоит – заочно – иметь дело всю мою кинематографическую жизнь.
Для нас цензура в кино была, скорее, не чем-то личностным, материальным, а неким символом, грозным и неотвратимым, как огненными буквами начертанные таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя загадочные слова: «Мене, мене, текел, упарсин». Что, как оказалось, означало: «Ты взвешен на весах и признан очень легким».
Я не знаю никого из моих коллег, кто бы видел цензора-чиновника из Главлита воочию и выяснял с ним отношения. Это было делом нашего кинематографического начальства – руководителей Госкино, директоров студий.
Они, руководители «специальных государственных учреждений», собственно, и были идеологической цензурой на определенном уровне прохождения и приемки. И, конечно, еще выше их – отдел культуры ЦК. Невидимые, анонимные чиновники-цензоры только начинали непростой путь наших картин.
Сценаристы встречались с цензурой уже на самой ранней стадии, когда обсуждалась так называемая «Заявка» на литературный сценарий, где нужно было толково изложить идею и сюжет будущего сценария и – соответственно – фильма.
На этой стадии мы еще имели дело не с верхами, а с редактурой. Редакторы Госкино и студий – вот кто были первыми представителями цензуры, даже если они себя такими не считали.
Редакторы были разными. Одни были друзьями, советчиками, защитниками, как Фрижетта Гукасян на «Ленфильме» или Леонид Нехорошев на «Мосфильме». Другие… Как называл себя остроумный редактор Госкино А. Сегеди – «цепные псы соцреализма».
Но все они были зависимы, нижестоящие от вышестоящих, и так далее.
А сама цензура, верное орудие идеологии и государственной безопасности, была зависима и от перемен в политике внутренней и внешней, и от перемен в самых верхах власти.
Например, в 1953–1964 годы, то есть в хрущевское время, ни один из фильмов не был отправлен на полку. Даже те картины, которые подверглись жесткой цензуре и оказались переделанными, вышли на экран, и иногда немалым тиражом!
