Когда Гукасян вошла в кабинет к вернувшемуся из просмотрового зала Павленку, он молча швырнул ей через стол наш сценарий.
И с этого момента началась одна из самых удивительных историй не только в моей кинематографической жизни, но и вообще в нашей общей сценарной практике.
Несмотря на запрет, борьба за «Плотникова» то вновь вспыхивала, то снова затухала. Не помню, сколько раз я переписывал сценарий. Менялись варианты, сцены, персонажи. Пришлось выкинуть гордость мою – закадровый текст, куски прозы, которую сочиняет самодеятельный наивный писатель Игнат Плотников.
Один из вариантов, за который не было стыдно, удалось опубликовать в журнале «Искусство кино» за двумя фамилиями, чтобы хоть как-то «легитимизировать» идею, сценарий и молодого режиссера. Ничто не помогло.
Тем временем шли годы. Константин Лопушанский снял уже «Записки мертвого человека» и другие картины на «Ленфильме», стал известным режиссером, получил награды и звания. Происходили и различные события, изменяющие жизнь в нашей стране …
И вот… В 2003 году… Какие-то интернет-новости InterMedia…
Не стоит доверять интернету. Радость была преждевременной. Съемки не состоялись.
Но красный командир Плотников, казалось, уже сам боролся за свое существование на экране и теперь привлек своей судьбой режиссера Бориса Юхананова. У него возникла интересная идея, как «вписать» сценарный материал в современное кино.
Мы, уже давно не верившие в возрождение сценария, согласились с ним. И снова подали все необходимые документы в Госкино.
Время менялось, цензура, хоть ее и отменили, и она как будто бы из официальной, идеологической, стала, скорее, неофициальной, экономической, основные свои комплексы она сохранила. И ее по-прежнему раздражала форма, которую она принимала за опасное содержание.
Значит, снова отказ.
Прошли еще несколько лет, новый век давно наступил. 2012 год. Я уже даже и не вспоминал своего «Плотникова». Вдруг узнаю – он снова на «Ленфильме». Удивленно созваниваюсь с Лопушанским.
Оказывается, ему по-прежнему не давал покоя красный командир. Но теперь в его причудливую кинематографическую судьбу неожиданно вмешался Николай Николаевич Евреинов, под впечатлением теории театральности которого кинорежиссер Лопушанский тогда пребывал.
