Спокойная речь прозвучала настолько властно, что я подчинился. На этот раз боль не заставила веки сомкнуться, она стала отдалённой, позволяя прислушаться к моим органам чувств. Светлые пятна перед левым глазом переплывали и сливались, постепенно образуя блеклые предметы. Свет исходил из маленького окошка наверху, скупо освещая кровать у противоположной стены и квадрат пола напротив окна. Всё остальное находилось в тени, в которую надо было вглядываться. Перед правым глазом же, сколько не всматривайся, мгла оставалась мглой. Разумеется, лучше было видеть хоть что-то, чем ничего, но приступ неполноценности снова начал завладевать мной, вгоняя в судорожно-тоскливую агрессию. Жизненно-необходимо было выказать гнев.
– Вот так-то лучше, – шевельнулся где-то сбоку сгусток темноты. – Левый глаз реагирует на свет, насчёт правого – соболезную.
– Да кто ты?! Покажись, чёрт тебя дери!
Высокая фигура выступила в квадрат света, и её очертания стали чёткими, приобрели резкость. И воистину, святой Христофор! Я пожалел, что вижу. «Странная» – слишком простая характеристика внешности моего собеседника. Он был жуток, подобен инородному созданию. Его лоб был человечий… но вот рот и нос были по-щучьи удлинены в подобие собачьей челюсти, трубкой изгибающейся вниз. Череп был обтянут неестественно серой, полностью лишенной волосяного покрова, кожей, а уши были огромными, ослиного размера и почему-то прямоугольными… Я встречал остаточные атавизмы у людей-кинокефалов. Взять хотя бы во внимание всё те же уши моего Рейна, помимо которых часто встречалось как наличие хвостов, так и излишней шерстистости на лице, но то были привычные дополнения к внешности. Они не вносили дисгармонии и придавали порой симпатичный образ, некий шарм своему носителю. Но здесь… Нет, его нельзя было назвать ни кинокефалом, ни метисом. Я не смог сдержать отвращения, поэтому шерсть на загривке непроизвольно вздыбилась, и я всем телом полностью подался назад.
– Ты не кинокефал! Кто ты?
– Я кинокефал.
Это создание снова стало говорить до жути тихо, но попыток подойти или удалиться обратно в темень не предпринимало. Оно стояло посреди света, открыто глядя на меня своими неестественно васильковыми глазами.
– Да, я ужасен. Ты видишь перед собой один из первых опытов гибридизации кинокефалов и людей, однако кинокефальных черт во мне больше, потому я предпочитаю относить себя к кинокефалам.
Его спокойное, вежливое поведение образумило меня, и я пожалел, что демонстративно показал неприятие. Смягчая свою резкость, я перешёл обратно на «вы».
– Признав свой вид ужасным, вы полагаете, что он вызван лишь тем, что родители ваши принадлежали к чистым родам? – я не понял, что он подразумевал под «опытами».
– Дело не в чистых родах, – мой собеседник слегка качнул своей безобразно лысой головой. – Дело в химере.
– В чём?
– В стремлении создать химеру – создание, контролирующее жизнь обывателей. Когда создаётся нечто необычное, то взоры мыслящих будут направлены на этот предмет, и никто не останется в стороне, каждый составит об этом предмете свое мнение, а через мнения эти можно управлять настроениями масс.
Голова моя разболелась ещё больше, отсутствие обзора с правой стороны вгоняло в тоску, и бредовые мысли этого… тауредца были совсем не кстати.
– Это, конечно, очень занимательно, однако нам бы как-то выбраться отсюда.
– Выбраться? – тауредец пожал плечами. – Сейчас это невозможно.
– А когда станет возможно? – начинал злиться я.
– Когда откроют дверь.
– Какая прозорливость! – я взорвался. – Открытая дверь – спасение из плена! Кто бы мог подумать!
Неожиданно резко тауредец метнулся ко мне, крепко зажав руками челюсти.
– Молчи, – тихо скомандовал он, напряжённо поведя ушами. Тут и я услышал, как за стеной раздались торопливые тяжёлые шаги.
– Они услышали, – скорбно выдохнул тауредец, освобождая меня из захвата. – Сможешь сесть на пол?
– Что?
– Двигаться можешь? Пересесть на пол? Ну?
В ожидании ответа, он сжал моё плечо, но тут послышался звук проворачиваемого ключа, и тауредец вихрем унёсся в противоположный угол темницы. Темнота стала различимой, и я в полном недоумении увидел, как тауредец калачиком сворачивается на разбросанных по полу лохмотьях и тряпках. Это несмотря на то, что скамья, стоящая рядом с моей, пустовала.
Голова раскалывалась на части, и, свесив ноги с кровати, я крепко зажал её ладонями. Чутьё подводило меня, потому я не мог понять истину в бредовых речах тауредца. Однако облик его доверия не вызывал, и я решил вопреки предостережениям остаться на скамье во чтобы то ни стало.