Тут я понял, что своим острым зрением не могу уловить деталей. Весь застывший предо мной пейзаж оказался размыт, являясь картиной, большими мазками намалёванной на гигантском полотне. Неужели художнику хватило столько красок? Может, всё же это не картина, а зрение моё стало размытым?
Боевой клич, возвещающий о пробуждении, заставил меня содрогнуться. Картина вконец потеряла очертания, и красота превратилась в одну сплошную черноту. Из черноты проступали голоса и шорохи, и я осознал, что лежу с закрытыми веками. При этом стали ощущаться толчкообразные движения. Меня немилосердно трясли за плечо.
– Гирр киммериец! Гирр киммериец! Вы живы?
– Правильное обращение не «гирр», а «герр», – нравоучительным тоном заметил второй, до боли знакомый голос. До боли тихий.
Плечо мое задёргали с новым энтузиазмом.
– Герр киммериец! Ну вы же дышите, герр киммериец!
Меня прям-таки умоляли очнуться, и я больше не мог игнорировать столь яростную просьбу. Несмотря на то, что я открыл оба глаза, видел только один. Голова не болела, а дробно гудела, отстукивая чёткий оглушающий ритм. Всё вокруг ощущалось, как в тумане, но я ясно знал, что мне надо отыскать профессора.
– Он очнулся, Марек!
Прямо напротив носа на меня глядело довольное лицо, а в голове предательски всплыло: «Риджбек Родезийский».
– Треклятое знание пород… – пробормотал я, пытаясь подняться. Риджбек подал руку, и я принял помощь. Посредством общих усилий, мы взгромоздили меня на ноги. По ступням побежала явственная дрожь. Земля ходила ходуном, и обстановка вокруг также была нечёткой. Мое недоумение сорвалось с языка, выразившись вслух:
– Почему земля трясётся?
– Мы в поезде. Зрение восстановится, как и твоя сила. Ты очень вынослив – не только сумел выжить, но и подняться. В тебе явно горит огонь. Я поражён.
– Огонь? – эхом откликнулся я, продолжая крепко держаться за незнакомца. – О чём вы? Я еще сплю?
– Увы, нет. Я же сказал, мы в поезде. Ты помнишь, что с тобой произошло?
Я попробовал прокрутить последние события, но тут же осел на качающийся пол. В теле не было болевых ощущений, но вспоминать было больно. В попытках сфокусировать взгляд, постарался разглядеть сидящего напротив собеседника.
– Кто вы?
Ответом мне послужил вздох. Проявились очертания хоботообразной головы.
– Хорошо, назовусь повторно. Я – Марек Забуленки.
В совокупности с именем и обозначившейся внешностью картина происшедшего полностью сложилась, и я прочувствовал всё. Явственно стал слышен шум поезда, дрожь мышц под лохмотьями, ледяной ветер, задувающий из всех щелей деревянного ящика на колесах, и по-разному хрипловатое дыхание. С помощью слуха я насчитал шесть отличных друг от друга дыхательных ритмов. Вдохнув глубже, вслушался повторно. Да, в вагоне было ещё шестеро, не считая меня, Марека и Риджбека. Все они спали. Все были людьми-кинокефалами.
– Ты вспомнил?
– Да, – поднялся, но уже самостоятельно. – Я вспомнил, что нахожусь в преисподней.
Марек склонил голову набок, впившись в меня своими холодными глазами.
– Тебе знакома данная истина?
От никчёмных вопросов нервы мои сдавали сильнее. Как только тауредец почуял это, огни интереса в его глазах тут же угасли, и он обратился ко мне по-другому.
– Что ж, если тебе что-то неясно, я могу разъяснить происходящее.
Дрожь в ногах от толчкообразных движений стала сильнее, и мне пришлось взгромоздиться обратно на тряпки.
– Куда нас везут? И что за похитители? Как ты их там назвал?
– Свароги, – Марек присел рядом. – Это кормители бездны. Они как… атланты – по-своему поддерживают этот мир.
– Ты их оправдываешь?
Во рту стало гадко, захотелось сплюнуть.
– Разве? – удлинённая пасть его расплылась в грустной улыбке. – Я рассказываю то, что знаю. По сути, о деятельности сварогов у меня лишь догадки, и куда нас везут, я в таком же неведении, как и ты.
Безысходная усталость била в виски, я сдавил голову, но это уже не помогало. К запутанным событиям приплетались какие-то дьявольские свароги. Клубок, в котором я погряз, запутывался окончательно. Тихий голос Марека вновь выводил на диалог.
– Знаешь, там, в подвале, сначала показалось, что от тебя не собрать костей. Но нет, ты не только выжил, но и порядочно функционируешь. Похоже, ты вправду, чистый…
Отпустив голову, я нервно усмехнулся, посмотрев на свои чёрные от грязи ладони.
– Лишь чистые кинокефалы, – продолжал Марек, – обладают рядом признаков, дающим им преимущества перед людьми и метисами. Это способность в разы лучше обонять и видеть как видимые, неблизкие предметы, так и предметы, напрочь сокрытые от постороннего глаза. Чистокровные кинокефалы способны впитывать знания, не подвластные для нынешнего понимания, а также регенерировать и быстро восстанавливаться, что, между прочим, ты и доказал. Видел бы ты, что являлось тобой ранее – горстка конечностей, труп. И из этой горстки ты сформировался, сросся, окреп и очнулся. Как мифический феникс.