Быстро осмотревшись, он обнаружил подходящий обломок широкой обугленной доски, подтащил её к бакэнэко и, стянув с ближайшего мёртвого самурая одежду, насколько смог аккуратно уложил кошку на доску, надеясь, что не навредил её изломанному тельцу ещё больше.
Подняв доску, он взмыл вверх и едва повернулся к западу, как небо, устланное плотной завесой дыма, вдруг озарилось ярким светом. Там, над морем, пылал огненный шар и крик Киоко-хэики разносился над городом. Горела императрица.
Сначала он испугался: неужели огненная стрела попала в неё? Но нет, никакая стрела не смогла бы разжечь подобный огонь. Она пылала ярко, словно само солнце, и в крике её не было боли — лишь отчаяние и невыразимая ярость. Пламя струилось из неё, рождалось, а не пожирало. Это было страшно, но скоро страх сменился восторгом, и вот уже Хотэку наблюдал, как огонь словно оживает, отделяется от Киоко-хэики, обретает свою сущность, собираясь перед её грудью у самого сердца. И так пока не вышел весь, не вырос второй фигурой.
И она замолчала. И наступила тишина. Казалось, весь город смотрит в небо и наблюдает за чем-то, чего быть не должно.
Но ещё миг — и пламя исчезло. Осталась только императрица. Она медленно опустилась на воду, и в город вновь вернулась жизнь. По обе стороны войны люди вспомнили о сражении, и вокруг снова стало громко. Крики, стоны, удары — всё стало как было. Но не для Хотэку.
Здесь, с высоты, доступной лишь птицам, он видел, как Киоко-хэика осталась стоять на воде: недвижима, сложив свои крылья. Она не тонула и не висела в воздухе, как он. Дочь Ватацуми подчинила себе морскую гладь.
А затем подул ветер, и Хотэку поёжился. Никто внизу не обратил внимания, но здесь он уже чувствовал грядущие необратимые перемены. Сам Сусаноо пришёл ей помочь. Сам Ватацуми встал на сторону своей дочери. Так он полагал. И глядя, как начинает волноваться Драконье море, понял, что медлить больше нельзя.
Этот город был обречён. Всё, на что они надеялись, было уничтожено. А рыбаки никак не могли сравниться в своих навыках с самураями. У них мог быть шанс. Если бы они держали стену, если бы они укрепили восток так же, как запад. Если бы предвидели то, чего предвидеть не сумели… Слишком многое в этой войне шло не так. Малыми жертвами обойтись уже не получилось, а потому вопрос состоял только в том, будут ли эти жертвы напрасны. Этого она допустить не могла.
Море послушно зашевелилось. Сусаноо сверху присвистнул и полетел пробуждать волны от спячки. А Киоко всё думала: верно ли поступила? Освободить того, кого запер сам Идзанаги… Но это всё, что она могла сделать для Ши. И если придётся — она ответит за своеволие даже перед самим Творцом.
— Моя милая племянница, будем вес-с-селиться? — Ветер вился у её ног, дёргал за волосы и поднимал п
Её руки подрагивали от злобы и нетерпения. Всё, к чему они так долго готовились, рушилось прямо сейчас.
— Если хочешь, я всё с-с-сделаю с-с-сам, — смеялся Сусаноо.
— Это мои люди. Мне и вершить их судьбу.
На это он ничего не ответил, но Киоко показалось, что она услышала лёгкий смешок. Её злила весёлость и детскость бога. Все они такие. Для них жизни — ничто. А мир — дворик с игрушками. Хотят — играют, выстраивая миры. Хотят — бросают на тысячелетия, позволяя времени уничтожить то, что когда-то было дорого. Если было…
Она вдохнула поглубже и всем своим сердцем потянулась к морю. Говорят, Ватацуми управляет им с помощью жемчуга. У Киоко не было жемчужин, но, даже если бы были, они бы не дали ей такой власти. И всё же что-то она могла… Как ками Инари давала жизнь и тянула ко всему живому, ками дракона всегда влекла её к морю, всегда была едина с ним.
Она шевельнула кистью — и капли послушно поднялись к её руке. Так просто. Удивительно, что она не чувствовала этой силы в себе раньше. Удивительно, что даже не помышляла о том, чтобы ею воспользоваться. Но стоило открыться самой сути бытия, позволить себе чувствовать мир и жить в согласии с собственным сердцем — и всё словно само пришло.
Ещё один вдох. Сусаноо вовсю разошёлся, волнуя море, покрывая его рябью. Он и правда мог бы справиться сам, но Киоко нужно было освободиться из пут собственной ярости, из чувства бессилия перед множащимися бедами.
Она опустилась на колени, но этого было мало, и тогда Киоко легла, ища больше соприкосновения с водой, усиливая связь, отдавая себя без остатка первородной стихии, пока водная гладь не сомкнулась над ней.
Это тело не годилось. Она чувствовала, как море, большое и неподвластное, ластится к ней, словно огромный зверь. Оно готово подчиниться, принять волю её ками, но сама Киоко словно не была готова к этому.
И тогда она обратилась к своей ярости. Ко всему, что наполняло ей сердце, ко всему, что порождало желание действовать и не давало времени на размышления. Она обратилась к той части ками, с какой родилась, и стала тем, кем всегда являлась.
—
