– Он очень расстроился по этому поводу, – сказал старик, – и это научило меня не привязываться к вещам.
– А почему вы переехали в Пекин? – спросил я.
– Я заскучал.
Рано утром следующего дня мы уехали. Отец вежливо простился со стариком, но, когда я снова отвесил глубокий поклон, старик очень тепло улыбнулся мне. Я показал ему подаренную монетку, которую сжимал в ладошке.
Отец был разочарован, что его дядя дал мне только медяк.
– Одна-единственная медная монета. Ты же понимаешь, что на нее особо ничего и не купишь?
На самом деле это был очень мудрый поступок. Если бы он дал мне серебряную монету, то я бы наверняка ее потратил, а в случае с медной даже соблазна такого не возникало. Наверное, поэтому я и помню тот визит в деталях.
Остаток детства был очень скучным. В моей жизни не происходило ничего примечательного. Не то чтобы наша деревня была отрезана от мира. Всего в четырех милях по прямой через поля протекал Великий канал, который соединял побережье и столицу, и я часто ходил гулять на его берег посмотреть на суда.
Севернее порта участком Великого канала на самом деле была река Пэйхо[53], хотя в некоторых местах ее грязные берега были настолько плотно загорожены глиняными стенами, что больше походили на канал, чем на реку. Однако путь в Пекин был рукотворным, и он проходит через несколько шлюзов. Возле первого шлюза был небольшой постоялый двор, где лодочники часто останавливались, чтобы подкрепиться и посплетничать с хозяином.
Я любил ходить к этому шлюзу. Почему-то меня туда прямо-таки тянуло. Говорят, что мы, китайцы, овладели искусством прокладки каналов тысячу лет назад. А может, и раньше, так как самые старые каналы восходят к династии Хань, двадцать веков назад.
Основным грузом было зерно, но везли и другие товары. И хотя они обычно были в ящиках, я иногда мельком видел тюк шелка или большую вазу из расписного фарфора. Можете не сомневаться, я мечтал и самому проплыть на таких вот судах.
Как-то раз, стоя возле этого шлюза, я услышал разговор, который произвел на меня сильное впечатление.
На берег вышли размяться, пока их лодка проходила через шлюз, торговец и его сын, мальчик примерно моих лет.
– Тебе может не нравиться, – говорил торговец сыну, – но все равно нужно учиться. Ты ничего не добьешься в жизни, если не научишься читать и писать. Это ключ ко всему.
Я никогда раньше не слышал, что это так важно. В нашей деревне лишь несколько человек умели читать и писать, но все бедняки типа моего отца были неграмотными. Я быстро сделал соответствующие выводы. Если я хочу иметь в жизни красивые вещи, то должен научиться читать.
С того дня я упрашивал отца найти мне учителя.
По соседству жил один старик, который давал уроки полудюжине сыновей более зажиточных крестьян и ремесленников, но учителям нужно платить, так что из этого ничего не вышло. Если хочешь зарабатывать, подумал я, нужен учитель, но, чтобы нанять учителя, нужны деньги. Замкнутый круг.
Тогда моему отцу пришла в голову хорошая идея. Он пошел к старому учителю и спросил, примет ли тот оплату натурой за уроки. Старик определенно не хотел никаких столярных работ моего отца.
– Что мне действительно нужно, так это пара кожаных сапог, как у маньчжуров, на зиму. Как думаешь, сможешь сшить их для меня?
– Конечно, – заверил отец, – я сошью тебе лучшие кожаные сапоги, какие ты только видел.
На том и порешили. Добравшись домой, он спросил у матери, сможет ли она сшить пару кожаных сапог, поскольку изготовление обуви считалось женским занятием.
– Я понятия не имею, как шить сапоги, – ответила она.
– Тогда придется мне самому, – весело сказал отец.
Итак, начались уроки.
Большинство мальчиков пошли учиться, потому что их заставили, а мне понравились уроки. Вскоре я смог распознать около двухсот иероглифов. Что касается письма, я быстро освоил базовые движения кистью, которыми требуется владеть для написания иероглифов. Старик не позволял ученикам проявлять небрежность и торопиться, рисуя черты, как хотели большинство мальчиков, потому что они были легкомысленны и нетерпеливы. Мне же черты казались прекрасными. Каждая такая черта была приметой лучшей жизни. Я жаждал задержаться на каждой из них. Думаю, старик заметил это, так как иногда заговаривал со мной. У него не было зубов, а потому манера речи была довольно забавной, однако когда к этому привыкаешь, то ее довольно легко понять.
– Письмо сродни игре на музыкальном инструменте, – говорил он. – Нужно много практиковаться и уделять внимание правилам. На плохой почерк без боли не взглянешь. Он выдает тупость и вульгарность пишущего. А на хороший почерк смотреть одно удовольствие. Ученые могут распознать великих мастеров каллиграфии по почерку, на который мы не просто смотрим, но и учимся, поскольку каллиграфия – воплощение души пишущего.
– То есть ученые так усердно корпят, чтобы выразить свою душу, – предположил я.
