Дом господина Би был построен из кирпича и располагался на углу одной из улиц в Татарском[58] городе, как иногда называют Внутренний город. Чэнь, казалось, пребывал в веселом настроении. Он дал мне цыпленка и бутылку рисового вина в подарок хирургу и всю дорогу не переставал болтать.
– Будучи поставщиком евнухов к императорскому двору, – объяснял он, – род Би пользуется довольно высоким положением среди маньчжурских знаменных. Даже их хирурги – чиновники седьмого ранга, выше, чем местный уездный магистрат. – (Это впечатляло.) – После выздоровления приступите к работе. Вы будете получать ежемесячное жалованье, довольно неплохое, даже в самом начале. Вам назначат наставника, который будет вас всему обучать, начиная с дворцового этикета и заканчивая навыками, которые могут пригодиться во дворе. Через шесть лет, если вы будете хорошо справляться, вам может особенно повезти и вас изберут в услужение одному из членов императорской семьи. Возможно, вы даже сможете каждый день проводить в компании императора.
Он отвлекал меня этими разговорами про прекрасные перспективы, и у меня не было времени подумать о том, что вот-вот со мной должно было произойти.
Два дня пришлось поститься. Мне давали пить, но никакой еды.
На третий день меня всего помыли и дали отвар конопли. Хирург зашел ко мне и спросил, как я себя чувствую.
– Хорошо, – сказал я. – Я чувствую себя хорошо.
Он улыбнулся. Это было действительно странно. Я помню, что чувствовал себя совершенно расслабленным и спокойным. Я словно бы растаял. Даже лучше, чем это. Я, можно сказать, испытывал ощущение умиротворения и точно знал, что поступаю правильно.
– А я думал, вы дадите мне опиум, чтобы заглушить боль.
– Простите, опиума не будет. – Он покачал головой. – Опиум – это зло. Каннабис не заглушит боль, но не даст развиться воспалению. И тошнить вас так сильно не будет. – Врач был лишь чуть старше меня, но говорил со спокойной уверенностью человека, который знает свое дело. – Пройдемте сюда.
Он проводил меня в помещение, где я не был раньше. В середине комнаты была приподнятая скамья из черного дерева, рядом с которой стоял ассистент врача, старик в сером хлопковом фартуке, делавшем его похожим на мясника. Им пришлось помочь мне взобраться на скамейку. Я понял, что двигаюсь немного медленнее обычного.
– Сейчас мы привяжем вас ремнями, чтобы вы не двигались, – объяснил хирург. – Так все пройдет более гладко.
– Рад это слышать, – произнес я с напускным весельем.
Тут уж поневоле испугаешься.
Они привязали мои руки и тело к скамье, раздвинули ноги пошире и привязали их по обе стороны от нее, так что я был полностью обездвижен. Потом хирург закрыл мне глаза черной повязкой и туго завязал. Я не знал, что он собирается это сделать, и запротестовал, но он велел не волноваться, они всегда так делали. Сначала, когда он сделал надрезы по обе стороны живота, я ничего особо не чувствовал, но потом начал кричать.
– Глубоко вдохните, потом закройте рот и тужьтесь, как будто хотите по-большому, – велел он. – Хорошо. Еще. Еще. Откройте рот. – (Помощник сунул мне в рот что-то напоминавшее сваренное вкрутую яйцо; на самом деле это оно и было.) – А теперь закройте рот. Вот так. Не двигайтесь. Сейчас будет больно.
Больно? Да мне казалось, что между ног внезапно вспыхнул огонь. Я пытался заорать, но помощник закрыл мне рот рукой, к тому же рот был занят яйцом, так что я мог издавать только негромкий звук, похожий на конское ржание. Потом между ног снова все заполыхало огнем, а затем я провалился в темноту.
Для остановки кровотечения использовали свиную желчь. Не знаю почему, но так мне сказали.
На самом деле хуже всего была не сама операция, а период восстановления. Целый месяц я провел, привязанный к деревянной скамье. Все чесалось и болело, день за днем. Три дня я продолжал пить отвар из конопли, который немного облегчал состояние, а еще они заставляли меня пить рисовый суп через соломинку. Три раза в день помощник помогал мне двигать ногами, сам я, разумеется, все еще был привязан к скамье, потому что иначе ты не сможешь ходить, даже когда встанешь. Лежать привязанным к твердой скамье ужасно неудобно. По правде говоря, это настоящая пытка.
И к тому же очень скучно. Просто лежишь, уставившись на потолок, целых тридцать дней. До того момента я даже не подозревал, что значит настоящая скука.
Единственное, что мне запомнилось: на следующий день хирург принес мне какой-то сосуд и позволил заглянуть внутрь. Там лежали все жизненно важные органы, которые он отрезал, замаринованные, если так можно сказать, в извести. Наверное, я был рад видеть свои детородные органы и знать, что они в безопасности. Но, честно говоря, они выглядели такими сморщенными и совершенно отдельными от меня, что я готов был заплакать.
Меня навестил отец.
– Роза не знала, стоит ли ей приходить, – сообщил он, и я велел ему не брать ее с собой. Не хотел, чтобы жена видела меня привязанным к скамье. – Возможно, нам придется залезть в мои сбережения, – робко сказал отец, – пока ты не начал зарабатывать.
