Полагаю, как раз это ощущение своего иерархического превосходства побуждает китайцев столь остро воспринимать «неравноправные договоры» девятнадцатого столетия, начиная с Нанкинского договора 1842 года, навязанного династии Цин победившими британцами (этот договор связывал обязательствами только китайскую сторону). Китайцев возмущало не само неравенство, а изменение привычного положения сторон: ведь раньше император подчинял себе иностранцев, а не наоборот.
Выдвигаемое нами утверждение, будто древняя политика Тянься сказывается на современной китайской внешней политике, может быть отвергнуто как недостоверное, предвзятое или враждебное «ориенталистское», если вспомнить терминологию Э. Саида, этого пророка и покровителя интеллектуального антизападничества. Тут стоит отметить, что местное отделение находящегося в Пекине Института Конфуция, финансируемого государственным органом Ханьбань (Канцелярия национального управления по изучению китайского языка как иностранного, орудие культурной пропаганды КНР), выступило спонсором мероприятия, организованного в мае 2011 года в Стэнфордском университете под названием «Рабочий семинар по Тянься: культура, международные отношения и всемирная история. Осмысление китайского восприятия миропорядка». Название звучит научно-исторически, но суть мероприятия была иной, что явствует из пояснительного текста:
«Практическая ценность традиционного китайского видения мирового порядка, или Тянься… [состоит в том, что]… оно возводит авторитет универсальной власти к моральным, ритуальным и эстетическим основаниям высокой светской культуры, вырабатывая социальные и моральные критерии для оценки справедливого и гуманистического управления и надлежащих социальных связей. Разнообразные мнения, обусловленные Тянься, сегодня заново проявляют себя в современном Китае, ищущем способы морального и культурного взаимодействия и взаимосвязи с мировым сообществом. Мы уверены, что это китайское видение может оказаться продуктивным… в нашем противоречивом и пока еще не взаимосвязанном мире».
О продуктивности такого видения можно прочитать во вводной брошюре к мероприятию:
«Китай превращается в экономическую и политическую великую державу, а мыслители и исследователи обсуждают теоретические последствия традиционного китайского видения миропорядка. Попытка [Китая]… стать членом мирового сообщества и войти в мировую историю противоречит западному темпераменту, погруженному в конфликты национальных государств, в геополитическое соперничество и в экономическую теорию, основанную на индивидуализме собственников и империалистической экспансии. Эти особенности современного капитализма способствуют мистификации культурных различий и усугублению географического неравенства».
Затраты Ханьбаня на мероприятие явно окупились сторицей, так как представилась возможность атаковать основные западные ценности и продвинуть синоцентричную модель международных отношений в одном из лучших западных университетов, причем большую часть расходов взял на себя Стэнфордский университет[38].
Случаи провокационного поведения после 2008 года естественным образом ускорили ответную реакцию на возвышение Китая. Но вообще эта реакция была вызвана не провокациями, и потому ее нельзя устранить примирительными жестами, визитами чиновников, призванными восстановить отношения, или успокаивающей риторикой, ведь эта реакция отражает скорее восприятие китайского могущества как такового, а не оценку текущего поведения Китая на мировой арене.
Удельный вес такого восприятия и указанных оценок в каждом случае разный.
Во-первых, могущество – реальность, которая отнюдь не исчезнет при изменении поведения. Во-вторых, поведение обычно оценивают после событий, тогда как восприятие могущества обращено в будущее. Кроме того, в отличие от будущей стоимости денег, на данный момент заниженной, будущее могущество, напротив, обыкновенно преувеличивается. В пристальном внимании к нынешним восходящим трендам видится устоявшаяся склонность проецировать их в будущее и, так сказать, их предвосхищать, пренебрегая противодействующими факторами и возможными помехами – за исключением наиболее очевидных и значимых. «Волна будущего» поражает куда больше, чем стоячая вода настоящего.
Если вернуться к основной идее данного текста – к несоответствию между нынешним стремительным ростом китайских экономической мощи, военной силы и дипломатического влияния, – то остается определить в конкретных понятиях то, как именно каждое из этих направлений развития Китая может помешать другим странам в ближайшем будущем или мешает им уже сейчас, ведь мы видим противодействие со стороны соседей Китая, других великих держав и прочих стран, которые не относятся ни к тем, ни к другим.
