До конца лета, пока составлялась ответная грамота, посольство было занято делами торговыми: с ним прибыл целый караван товаров, чтобы, продав их, закупить для Москвы то, чем славна Поднебесная. Но наших соотечественников явно норовили объегорить: сговорившись, китайские купцы предлагали несерьезные цены за наши товары и явно завышали на свои.
Потом дошла очередь до главного. Спафарийй потребовал, чтобы ему представили изложение ответной грамоты китайского императора в переводе на латинский язык. И тут мандарины назвали ему вещи своими именами. Высказали то, о чем уже предупреждал иезуит Фердинанд Вербияст. «Всякий посол, приходящий к нам в Китай, должен говорить такие речи, что пришел он от нижнего и смиренного места и восходит к высокому престолу. Подарки, привезенные к богдыхану от какого бы то ни было государя, называем мы в докладе данью. Подарки, посылаемые богдыханом другим государям, называем жалованьем за службу». И присовокупили: «Ты не дивись, что у нас обычай такой. Как один бог на небе, так один бог наш земной, богдыхан, стоит он среди земли, в средине между всеми государствами, эта честь у нас никогда не будет изменена».
На словах же велели передать государю московскому следующее. Во-первых, чтобы выдали перебежчика князя Гантемира (видно, за ним все же числилось что-то серьезное). Во-вторых, чтобы следующий посол вел себя не так, как он, Спафарий. В-третьих, чтобы из российских пределов не чинилось никаких обид жителям Поднебесной – в противном случае ни о торговых, ни о каких прочих делах речи быть не может.
Спафарий, услышав такое, так и отбыл без грамоты: он, привыкший к сложившимся в Европе порядкам отношений между дворами (к тому времени их стала придерживаться и Россия), не мог привезти своему государю оскорбительное по западным понятиям послание. К отчету же своему, представленному по возвращении в Посольский приказ, он присовокупил следующий отзыв о китайцах: «в торгу таких лукавых людей на всем свете нет, и нигде не найдешь таких воров: если не поберечься, то и пуговицы у платья обрежут, мошенников пропасть!». В таком мнении его утверждали и иезуиты. Они были очень недовольны императором Канси, который, в своей конфуцианской правоверности, стал притеснять иноземные религии (в конце своего царствования он даже запретил проповедь «учения небесного Господа» – как называли в Китае христианство). По их словам, богдыхан был человеком неуравновешенным, неспособным к управлению, отчего его государство постоянно раздираемо мятежами (к тому времени, к 1676 г. маньчжурам еще не удалось покорить окончательно Юг). Ну что ж, возможно, отцам – иезуитам тогда, из Пекина, что-то было виднее – чем нам сейчас по историческим источникам. Но по источникам видится совсем иное. Прощаясь, они попросили, чтобы православный грек подарил им иконы: а то бывающие в Пекине русские люди не верят, что они христианские священнослужители, считая, что они такие же идолопоклонники, как и китайцы (возможно, наших предков вводила в заблуждение приверженность католиков к скульптурным изображениям – что свойственно и буддистам). Спафарий оставил им образ Михаила Архангела и два подсвечника.
К середине и второй половине 80-х годов XVII в. относятся эпопея обороны Албазинского острога и последовавшие за ней переговоры, завершившиеся подписанием Нерчинского мирного договора.
У нашего великого историка С. М. Соловьева читаем: «Албазинские казаки поставили городки по Амуру, ходили на промыслы, били китайских данников, брали с них ясак. Китайцы писали к албазинскому воеводе Алексею Толбузину, чтобы он вышел из Албазина в свою землю, в Нерчинск, пусть русские промышляют соболей и других зверей в своих местах, около Нерчинска, а по Амуру вниз не ходят. Толбузин, разумеется, не послушался».
Локальный конфликт начался в июле 1685 г., когда к городку подошло большое китайское войско. Число его защитников не составляло и полтысячи, из серьезного вооружения у них имелось, согласно источнику, «три пушки и четыре ядра». Когда деревянные стены занялись огнем, пришлось сдаться. Но условия капитуляции были почетными: албазинцы беспрепятственно ушли, сохранив оружие.
Китайцы, спалив крепостцу, отступили в свои пределы. А защитники тут же вернулись: Нерчинский воевода Власов приказал Толбузину, чтобы они убрали нетронутые китайцами и созревшие теперь хлеба и возобновили острог.
Приказание было исполнено. Отстроенный городок был укреплен значительно лучше прежнего. Но уже в июле 1686 г., всего через месяц после завершения строительных работ, вновь появилась вражеская армия. Китайцы тоже явно были настроены на более серьезные боевые действия. Осада велась не только с суши, но и с Амура, с речных судов. При обстреле был ранен ядром и вскоре скончался Толбузин.
В это время и до осажденных, и до осаждающих донеслись вести о приближении окольничего Федора Головина с большим отрядом. Весной 1687 г. китайцы сначала отошли от Албазина на четыре версты, а потом вовсе отступили к устью Зеи.
