– Григория жена выгнала домой, велела ему не показываться здесь две недели. Думаю, не надо говорить Анне Ивановне правду про ваше здоровье. Пусть Гриша спокойно поработает, а то супруга ему постоянно велит что-то по хозяйству сделать.
– Он будет переживать, что заразил меня, – возразил я.
– Нет, – улыбнулся Борис. – Я успел донести до парня, что гистамин – это регулятор многих физиологических процессов в организме, он участвует в аллергическом ответе, но заразиться им невозможно. Пообещал ему, что в связи с нашей занятостью по работе попрошу Аню у нас две недели ночевать. Гриша обрадовался. Он любит жену, но каждый человек порой нуждается в отдыхе от семейного счастья.
– Отличная идея, – одобрил я и пошел в прихожую.
До восьми вечера еще было далеко, но в Москве теперь такая обстановка на дорогах, что следует выезжать заранее. Если раньше вы тратили на путь два часа, сейчас закладывайте три, а то и четыре. Коммуна «Палитра» расположена в Московской области, а жители столицы давно поняли, что за городом жизнь комфортнее, чем в городе. Поэтому начиная с семнадцати часов на всех шоссе возникают пробки.
Нахваливая себя за предусмотрительность, я со скоростью ленивца доехал до высокого сплошного забора, увидел глухие ворота с вывеской «Въезд только по пропускам» и притормозил.
Я урбанист, радости сельской жизни меня не привлекают, но сейчас я посмотрел на густые ели и неожиданно подумал, что неплохо иметь коттедж в тихом уютном месте. Демьянка и Лерочка свободно бегали бы по участку, а я сидел бы на террасе в кресле, читал книгу… Птицы поют, тишина…
Ворота медленно открылись. На дороге, ведущей вглубь деревьев, стоял охранник. Он подошел к моей двери, я опустил стекло.
– Следуйте прямо, никуда не сворачивайте, – объяснил секьюрити. – Приедете к административному зданию. Вас там встретят.
Я поблагодарил мужчину и двинулся в указанном направлении, не закрывая окно. Да уж, воздух тут намного лучше, чем в районе, где я живу.
А вот и двухэтажное здание, отдаленно напоминающее господский дом усадьбы XVIII века. Я припарковал машину, вышел из нее и услышал:
– Ваня! Сколько лет, сколько зим!
Я повернул голову на голос, увидел стройную женщину, прищурился…
– Не узнал? А я наивно надеялась, что не сильно изменилась, – рассмеялась блондинка. – Посмотри мне в глаза.
Я почему-то послушался, вздрогнул и пробормотал:
– Машенция! Не может быть!
– Угадал, – звонко хохотала подруга моих детских лет и юности. – Ты, похоже, впал в ступор.
– Да нет. Просто… понимаешь… Извини, считал, что ты умерла, – растерялся я.
– И не ошибался, – уже без тени улыбки кивнула женщина. – Маши Огневой нет. Она погибла в горах.
– Ага, – по-детски отреагировал я, – именно так мне и сказали.
– Пошли в дом, – предложила женщина, которую я много лет назад называл Машенцией.
– Нам определенно стоит поговорить, – согласился я, – но на восемь вечера хозяйка этого места, Эльвира Ходкина, назначила мне встречу. Сейчас девятнадцать-сорок пять. Похоже, она дама строгая, если опоздаю, может отреагировать негативно, еще откажется побеседовать. Ехал сюда долго – не хочется отправиться назад несолоно хлебавши.
– Не беспокойся, – перебила меня Машенция, – она перед тобой.
– Не понял, – пробормотал я.
– После того как жизнь Маши оборвалась в горах, на свет появилась Эльвира Ходкина, – тихо сказала подруга моего детства. – Ваняшка, ты не меняешься! Шевели ластами! Сейчас все обсудим! Ящерица, отомри!
Я вздрогнул – слова про ящерицу Машенция обычно сопровождала тычком меня в бок. В ту же секунду я ощутил легкий удар слева и молча пошел за неожиданно воскресшей женщиной.
На меня лавиной обрушились воспоминания. Маленький я, сын прозаика Павла Ивановича Подушкина и Николетты Адилье, каждое лето проводил в подмосковном местечке Никово, где стоят дачи писателей. Большинство литераторов дружно ненавидели отца. Сейчас понимаю, почему мой родитель вызывал отрицательные эмоции.
