Как же хорошо остаться дома одной! Я достала из холодильника жареный рис. Мама добавила туда нарезанный идеально ровными кубиками “спам” – консервированный колбасный фарш и, для цвета, зеленый горошек. Я включила электроплитку и на нашей единственной сковороде разогрела еду, с удовольствием принюхиваясь к отдающему дымком фаршу.
Раздался звонок таксофона. Поспешив выключить плитку, я открыла входную дверь и выбежала в коридор.
– Алло, – сказала я, задыхаясь.
– Я что, заставил тебя бежать?
– Нет, все нормально.
Так здорово было услышать этот голос. Я была рада, что Арт меня не видит, потому что разулыбалась так широко, что заболели щеки.
– С нетерпением жду поездки на озеро, – сказал он.
– Я тоже.
– Заеду за тобой в одиннадцать.
– Я могу приготовить сэндвичи для пикника.
– Отлично. А я захвачу воды.
Длины шнура, которым трубка крепилась, не хватало, чтобы сесть на пол и разговаривать, поэтому я попросила Арта подождать минутку, вынесла в коридор стул из столовой и устроилась прямо рядышком с телефоном. Сумерки перетекали в ночь, в узкое оконце я могла видеть верхушку какого-то небоскреба и то, как небо из розового становится темнотой. На краткий миг, несмотря на все потрясения, на печаль и гнев, которые выпали мне в последние несколько лет, сердце мое разбухло от счастья. Вот только допустимо ли это, быть счастливой? Правильно ли?
Арту нужно было еще поработать над докладом для летних курсов при университете, поэтому мы закончили разговор, и я вернулась в квартиру, чтобы съесть свой жареный рис. Он остыл, но мне было все равно. Я сидела, подвернув под себя ногу (что было категорически запрещено, если мама рядом), и зачерпывала рис ложкой.
Чуть позже, когда я мыла тарелку со сковородой, раздался стук в дверь. Ну что еще? Я прижалась ухом к запертой двери.
– Кто там?
– Харриет Сайто.
Она переоделась, сменила костюм, в котором пришла с работы, на бриджи и белую футболку, что помолодило ее лет на десять, не меньше.
Я пригласила ее войти, и мы сели друг против друга за обеденный стол. Я предложила ей что-нибудь выпить, но Харриет отказалась, что было к лучшему, поскольку угостить я ее могла только ржавой водой из крана.
– Вы меня осуждаете, – заявила она, озадачив, что, должно быть, отразилось у меня на физиономии. – Не одобряете, что Дуглас был у меня в комнате.
– Да что вам до моего одобрения? –
– Мы с Дугласом работаем вместе в агентстве с тех самых пор, как я приехала в Чикаго. Я успела его узнать. Он человек хороший.
– Он женат?
Харриет поерзала на стуле.
– Разведен. Жена осталась в Нью-Йорке. – Разведя пальцы, она стиснула руки. – Разве вы сами не чувствуете, что здесь нам дают дышать?
В кране прохудилась прокладка, вода капала, не переставая. Теперь это стало слышно.
Я смотрела на нее в замешательстве.
– Никто не говорит, что японцы не могут делать то-то и то-то, – пояснила Харриет. – Не говорит, что мы не можем встречаться с белыми мужчинами или выходить за них замуж. Мы можем быть кем угодно.
Я не знала точно, откуда Харриет родом. Может, из Модесто или какого еще городка посреди Калифорнии, где летом убийственная жара, а зимой висит густой низкий туман. Может, она считала, что жизнь в сельской местности невыносимо скучна, но дело-то в том, что в больших городах, таких как Лос-Анджелес или Чикаго, за всеми нами приглядывали, нас оценивали, взвешивали и измеряли.
– Я хочу, чтобы вы знали: Дуглас работает на наше, японцев, благо, на то, чтобы сделать жизнь лучше.
– Он доносит на нас властям. Из-за него Роза выглядела сомнительно. Девушки считают, что она была чем-то вроде шпионки.
Харриет поджала губы.
– Дуглас попросил меня передать вам это.
Она протянула мне папку из плотной бумаги.
– Что это?
– Вы поймете, – сказала она.
Внутри лежали две страницы, машинописная копия синим шрифтом. Одна страница датирована ноябрем 1943 года, вторая – мартом 1944-го.
Я тут же папку захлопнула. Дождусь, когда Харриет уйдет, и уж потом прочту.
– Я этого не читала, – сказала она. Я пожала плечами. – У него могут быть неприятности, если эти сведения станут известны до того, как он передаст отчет по начальству.
Мне не верилось, что последствия будут серьезными, особенно в свете всего, что мы пережили.
– Скажите, он был влюблен в Розу? – спросила я и потеребила край папки.
Лицо Харриет разгладилось, глаза округлились и заблестели.
– Я думаю, что да, – сказала она, встала из-за стола и направилась к двери.
Проводив Харриет, я раскрыла папку и принялась читать.
