Я так и не рассказала еще родителям о том, что познакомилась с Артом. Мне хотелось, чтобы было нечто, на сто процентов принадлежащее мне, только мне, а не всей семье Ито. Я пробормотала что-то насчет прогулки вдоль озера. Родители принялись обсуждать, удастся ли им попасть на первую буддийскую службу в Чикаго, которая состоится завтра в общественном центре Саут-Паркуэй в Саутсайде. Я ушла в спальню, и когда сняла там свои старые туфли, на пол высыпалась песчинки, отчего в груди снова прокатилась радостная волна. Я собрала песок и ссыпала его в один из своих медальонов, напоминанием о том, что, что бы ни стряслось в будущем, у меня был этот расчудесный, прекрасный день.
В ту ночь, слушая, как папа храпит, а мама скрежещет зубами, издавая странный звук, будто лопается воздушная кукуруза, я гладила медальон, который надела на шею. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что Арт вызывал во мне такой бурный восторг, и еще больше из-за того, что не рассказала ему о своих попытках выяснить, что же случилось с Розой. До того как он возник в моей жизни, я могла думать только о Розе, но теперь в моей голове царили мысли об Арте. Я вспоминала, как чувствовала щекой его щеку, колючую от послеполуденной щетины, запах его лосьона. Они с Розой словно лежали на разных чашах весов, а я металась от чаши к чаше, пытаясь их уравновесить. Но, конечно же, баланса мне не достичь. Придется выбирать одну из сторон.
Два дня спустя мы с Филлис подбирали заказ – книги по кельтской мифологии и фольклору.
Семья Дэвисов получила известие, что ногу Реджи в джунглях Бугенвиля прооперировали успешно. Я отыскала на карте этот Бугенвиль, получивший свое название, по-видимому, в честь французского путешественника, который его открыл. Оказалось, это регион Папуа – Новой Гвинеи, где-то повыше Австралии. Трудно было вообразить, чтобы паренька из южной части Чикаго занесло в такую несусветную даль.
Филлис с тех пор, как пришла эта новость, сделалась поспокойней. Я узнала, что мама у нее – школьная учительница, а отец – страховой агент. У нее был один только старший брат, как у меня – одна старшая сестра, и все Дэвисы по Реджи остро скучали.
– Ты видишься с Артом? – в полумраке меж стеллажей спросила вдруг Филлис, что было для нее нехарактерно – задать личный вопрос.
– А, он тебе нравится! – воскликнула я.
– Да Арт всем нравится, – не стала отпираться она. – В старших классах он ладил со всеми. Я написала Реджи, что он приходил к нам в Ньюберри.
Не успела я что-то сказать, как подошла Нэнси с известием:
– Аки, к тебе кое-кто пришел. Женщина.
Отложив книги про кельтов, я поторопилась к стойке регистрации.
Странно было увидеть Томи здесь, в библиотеке. Она была как канарейка, вырвавшаяся из эванстонской клетки. На лбу у нее горели розовые пятнышки, и она часто моргала. Явно сильно психовала из-за чего-то.
– Я освобожусь через десять минут, – сказала я ей, – и давай встретимся в сквере через дорогу.
Выйдя на Тараканью площадь и не углядев сразу ее худенькую фигурку, я испугалась, что она не дождалась и сбежала. Быстро окинула взглядом длинный ряд скамеек, отметив завсегдатаев: бездомного с черной повязкой на глазу, рыжего, который всегда приходил с блокнотом для рисования, молодых мам с колясками… И только потом я увидела, что между монахиней и мальчиком в бейсболке притулилась, держа саквояж на коленях, до зелени бледная Томи Кавамура. Я выудила ее оттуда, и мы перешли на южную сторону, где было меньше людей, но больше солнца. Кожа Томи казалась почти прозрачной, как жемчужина под водой.
Она принялась рассказывать, но внятно говорить не могла. И хотя мы сидели, никак не могла отдышаться и выдавливала из себя отдельные слова, а не связные предложения. Я только и могла разобрать, что “мужчина”, “нож”, “Роза”.
– Томи, Томи! – Я легонько встряхнула ее за плечи. – Погоди, отдышись. А потом начни с самого начала.
Она сделала, как я сказала, и у нее получилось.
– На днях я столкнулась с Айком в больнице. Я была там с миссис Питерсон, у которой работаю, у нее был плановый медосмотр, и пока я ждала, он рассказал мне о девушке, на которую напали несколько недель назад. Мужчина с ножом.
Она обняла себя, будто на улице было холодно, а не плюс восемьдесят пять[4] при стопроцентной влажности.
– Я ведь тоже видела мужчину с ножом. – Слезы навернулись у меня на глаза в упреждение того, что я услышу. – Он был в нашей квартире.
Подавшись вперед всем своим хрупким тельцем, она зарыдала, да так сильно, чуть ли не до конвульсий. Я не знала, что делать, но потом решилась и мягко погладила ее по спине. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалось, какие острые у нее позвонки. Пожилая женщина, сидевшая рядом с нами, подозрительно на нас посмотрела и пересела подальше.
Добрых пять минут я дала ей на то, чтобы выплакаться, решила, что наплевать, если я припозднюсь на рабочее место.
Когда Томи подняла голову, у нее только подглазья порозовели, и выглядела она еще красивей обычного.
– Расскажи мне все, Томи, – попросила я. – Расскажи мне все без утайки.
