Кларк и Дивижн полностью

Девочкой я любила бывать на пляже в Уайт-Пойнте. Запах тухлых яиц означал, что мы подъезжаем к цели, и не успеешь опомниться, как уже прыгаешь в бассейн на берегу океана. Сернистые вещества в составе воды придавали телам плавучести, мы болтались в ней, как рыбацкие поплавки на поверхности моря. Отцы и матери в соломенных шляпах и одежде из хлопка наблюдали за нами, облокотясь на белые деревянные перильца. В Уайт-Пойнте, который принадлежал братьям-иссеям, можно было спокойно плавать вместе с хакудзинами – мужчинами, женщинами и детьми. Накупавшись, вся компания отправлялась на бережок, располагалась на одеялах, расстеленных на белом песке, и устраивала пикник, угощаясь рисовыми шариками онигири, курицей в соевом соусе, арбузом ломтями и японским бульоном одэн.

Я и вообразить не могла, что в Чикаго есть место, которое можно сравнить с Уайт-Пойнтом, но, признаюсь, почувствовала себя счастливой, когда коснулась босой ступней песка на берегу озера Мичиган. Больше двух лет не испытывала чего-то подобного.

– И правда, похоже на пляж! – воскликнула я, оборачиваясь на небоскребы. – И надо же, в центре города!

В горячем воздухе ни ветерка, так что воды озера Мичиган тоже недвижно застыли. Арт, впрочем, утверждал, что зимой бывают штормы, поднимается волна, высокая, до пятнадцати футов. У меня на этот счет имелись сомнения, но в общем-то мне было все равно. Главное, я оторвалась от родителей, от пустого места в семье, где когда-то находилась моя сестра, от “Кларк и Дивижн” и от войны. Я шла по берегу с парнем, который мне нравился, и больше ни до чего никакого дела мне не было.

Арт зашел чуть поглубже и обрызгал меня водой и песком. Я взвизгнула и в отместку окропила его, намочив белую рубашку и брюки-хаки, которые он закатал до колен.

В конце концов мы заключили перемирие и улеглись на песок, подстелив одеяло, а обувь поставили сбоку. Арт надел солнцезащитные очки, а я, чтобы не обгореть, надвинула на лицо шляпку-панамку.

– Ты что любишь делать? – спросил он. Вопрос вогнал меня в ступор, и поэтому Арт его переиначил. – Что делает тебя счастливой?

– Мне нравилось проводить время с моей собакой.

Прозвучало как-то убого, но это была чистая правда.

– Придется тебе побывать у меня дома. – Я убрала панамку с лица, чтобы слушать внимательнее. – У нас две собаки, кошка и попугай. Моя мама росла на ферме в Орегоне.

Я рассказала Арту о Расти, как мы взяли его щеночком у парня, который работал на рынке, и как мне пришлось похоронить его у нас на заднем дворе через два месяца после Перл-Харбора. Удивительно, но я смогла не заплакать. Даже в радость было вспомнить о Ржавеньком, поделиться, как много он для меня значил, хоть и был всего лишь собакой.

– Никогда не встречал такой девушки, как ты, Аки.

Я наморщила лоб.

– Да я самая обыкновенная.

– Нет, и не спорь.

Он взял меня за руку, и от запястья вверх побежал ток. Арт снял солнцезащитные очки, чтобы смотреть прямо в глаза, и наклонился ко мне. Губы у него были мягкие, нежные. До того я в губы ни одного парня не целовала. Целоваться оказалось чудесно. По-моему, с Артом я могла без конца целоваться и целоваться.

По дороге домой Арт рулил в основном левой, а правой брал меня за руку, когда замедлял ход и останавливался на перекрестках. Наши пальцы переплетались, и я не хотела их расплетать. Когда мы увидимся снова?

Когда Арт довез меня до дому, на крыльце, увы, торчали те же нисейки. Поцеловаться у них на глазах мы не решились. Прежде чем я открыла пассажирскую дверь, Арт сжал мою руку. “Я позвоню”, – сказал он, и я кивнула.

Я вышла из машины, как Кэтрин Хепберн, с высоко поднятой головой. Шляпку закинула за спину, повесив ее на палец, тряхнула волосами и пошла себе по ступенькам. Девицы косились на меня, но помалкивали. Я чуть повозилась с входной дверью, а затем, пока она закрывалась за мной, услышала залп комментариев обо мне и об Арте. Определенно, что-то со мной сегодня произошло. Я стала центром внимания, мечтой. Я заняла место Розы.

Войдя в квартиру, я попыталась умерить свое ликование. Мама, вернувшаяся после работы в парикмахерской братьев Белло, стоя у раковины, мыла посуду. Папа за обеденным столом читал воскресный выпуск “Чикаго дейли трибьюн”.

– Бака, – бранил он японских военных за то, что считал дуростью. – Как им пришло в голову, что они поборют Америку?

Если по большинству других вопросов мама придерживалась совершенно определенного мнения, в этом случае она не нашлась что сказать. До войны она регулярно переписывалась со своими родителями, братьями и сестрами, оставшимися в Кагосиме. Разумеется, переписка прекратилась, когда были разорваны дипломатические отношения между США и Японией. Я знала, что она волнуется о своих родственниках, но она никогда не выражала своего беспокойства вслух. А мне, поскольку я не бывала в Японии и не видела бабушек и дедушек ни по материнской, ни по отцовской линиям, тот мир казался почти что вымышленным, как в японской народной сказке.

– Да ты сгорела, якета! – воскликнула мама, увидев мои покрасневшие щеки. – Где ты была?